**Глава 1. Августовская роса. Тимоша просыпается**
Утро в предгорьях Саянского кряжа началось не с душного июльского марева, а с прохладной седой дымки, пропитанной запахом увядающего разнотравья и близкой осени. Август давно перевалил за свою золотую середину, и тайга уже дышала приближающимися холодами, готовясь сменить изумрудный наряд на багряный. Окна в старой, но крепкой избе запотели изнутри, и по мутному стеклу, срываясь вниз, скатилась тяжелая, холодная капля, оставив за собой извилистый след.
Анна Егоровна открыла глаза. В доме стояла та особенная, хрустальная тишина, которая бывает только далеко от городов и трасс. Лишь старинные ходики в углу, мерно и неумолимо отстукивали своё вечное «тик-так», словно сердце самого дома, да на кухне ровно и успокаивающе гудел старенький холодильник «Бирюса» — раритетный, видавший виды, но надежный, как штык, пока провода на столбах вдоль просеки целы и в розетке есть электричество.
Анна Егоровна не спеша, по-стариковски, поднялась с высокой кровати и нащупала ногами теплые войлочные тапочки. По утрам, несмотря на август, широкие половицы уже предательски холодили пятки. Она подошла к окну, выходящему на южную сторону, туда, где за запотевшим стеклом угадывались очертания гор. Там, на широком подоконнике, прямо у стыка рамы, лежал смартфон. Тонкий, словно ниточка, черный провод зарядки тянулся от него к массивной белой розетке, прикрученной саморезами прямо поверх потемневшего от времени бревна, на уровне плеча.
Егоровна сняла телефон с зарядки. Экран приветливо мигнул, показывая полную батарею и одно непрочитанное сообщение. Она подслеповато прищурилась, сдвинув брови.
«Бабушка, выхожу на маршрут. Будем к обеду. Забираю с собой нашего партизана. Везём запас солярки на зиму и мешки с мукой. Ждите. Глеб».
Это писал её племянник, Глеб, который заменял ей и сына, и почтальона, и связь с большой землей.
Анна Егоровна вздохнула, и в этом вздохе смешалось всё: и радость от скорой встречи, и тихая грусть. Вот и всё. Лето пролетело, как одна короткая искра, сорвавшаяся с костра в звездное небо. Сегодня Глеб увезет Тимошку обратно в город, к школе. Она накинула на острые плечи тёплую фланелевую рубаху, пахнущую сушёной лавандой, и вышла на крыльцо.
Доски крыльца были влажными, почти чёрными от обильной, холодной росы. Внизу, в глубоком распадке, туман лежал густым, непроглядным молоком, скрывая осевшие крыши соседских, уже пустующих, изб. Воздух пах мокрой картофельной ботвой, прелой травой и вездесущей речной сыростью. Всего три жилых дома в их тупичке ещё спали глубоким сном, но над покосившейся крышей деда Савелия уже вился тонкий, почти прозрачный дымок, тая в сыром воздухе. Ранний он человек, Савелий, привыкший вставать с солнцем.
— Тимош, вставай, работник! — негромко, но отчётливо позвала Анна Егоровна, обернувшись в глубину дома. Её голос был мягким, но не терпящим возражений. — Дядя Глеб уже выехал с зимовки, пора кости собирать. Дел полно.
Из горницы, протирая сонные глаза кулаками, вышел Тимоша. За это лето он разительно переменился. Исчезла та неестественная, болезненная городская бледность, делавшая его похожим на оранжерейный цветок. Теперь кожа стала цвета спелого кедрового ореха, позолоченная солнцем. Волосы выгорели добела, словно пшеница на покосе. На острых коленках — сетка из ссадин, частью заживших, затянутых розовой кожицей, частью полученных лишь вчера в азарте исследования тайги. Он сладко, до хруста, потянулся и шмыгнул носом.
— Всё, бабушка… Оба закончились, — пробормотал он.
— Что закончилось? — не поняла Егоровна.
— Каникулы! И сон.
— Да, внучок, школа ждать не будет, — Анна Егоровна подошла и заботливо поправила воротник его футболки. — Да ты не куксись, казак. Мы с тобой ещё таких дел до обеда наворотить успеем — мама родная не узнает. Надо хозяйство проверить, осмотреть всё по списку, сдать, так сказать, пост. Ты теперь у меня опытный таёжник, не то что в июне приехал — цыплёнок цыплёнком, всего боялся.
Тимоша кивнул, соглашаясь. Он отчетливо помнил тот самый первый день, когда шорох в темных сенях заставлял сердце колотиться где-то у горла, а каждый стук ветки в окно казался шагами неведомого зверя. Теперь этот старый дом стал его крепостью, его миром, где каждый угол знаком и безопасен.
— Я пойду воды принесу, чайник-то совсем пустой, — сказал он, взглянув на закопченный бок чайника.
— Неси, милый, неси, — кивнула Анна Егоровна. — Только насос электрический не включай, баловство это. Пусть река сама проснётся, да и электричество побережём. Сходи к ручью, ведром зачерпни. Водица сейчас там самая сладкая, студёная, аж зубы ломит.
Она смотрела, как он, накинув на плечи старенькую брезентовую курточку, почти взрослым, уверенным движением загремел оцинкованными вёдрами, направляясь по знакомой тропке вниз, к ручью. Его походка стала твердой, пружинистой, лишённой городской расхлябанности. Тайга — лучший учитель, подумала Егоровна. Она и выправит, и воспитает, и дурь из головы выбьет, коли надо.
Завтрак подходил к концу. Тимоша допил обжигающий, душистый чай и с тихим, каким-то печальным стуком поставил тяжелую глиняную кружку на клеёнку кухонного стола.
**Глава 2. Сдача поста. Сердце дома в сарае**
Горячие оладьи со свежей, густой, как сливки, сметаной в это утро казались особенно вкусными. Но какая-то тихая, невысказанная грусть, предвещающая скорую дорогу и расставание, уже поселилась в комнате, незримым туманом смешиваясь с запахом топлёного масла и сушёных пучков зверобоя под потолком. Мальчик не спеша вытер рот ладонью и задумчиво посмотрел на пустую тарелку.
Анна Егоровна грузно поднялась из-за стола. Её натруженные суставы привычно и сухо хрустнули, словно рассохшееся дерево. Она оправила складки своего синего сатинового передника, разгладив его натруженными ладонями, и посмотрела на внука долгим, внимательным, оценивающим взглядом.
— Ну что, механик? — голос её прозвучал мягко, но деловито, и в этом обращении было столько уважения, что Тимошка невольно подобрался, выпрямив спину. — Поел-попил? Пора и честь знать. Пойдём, хозяйство принимать будешь. Мне тут одной зимовать, а ты скоро уедешь. Хочу быть уверенной на все сто, что всё в ажуре и ты меня ни в чём не подвёл. Спрашивать буду строго.
Слово «механик» из уст бабушки было высшей похвалой, орденом, который нужно было постоянно подтверждать делом. Они пересекли просторный двор. Трава, ещё месяц назад сочная и шелковая, теперь пожухла, стала жёсткой и ломкой под ногами, покрытая утренним серебром паутины. Анна Егоровна с натугой отворила тяжёлую дверь сарая, закрытую на простую деревянную вертушку. Внутри пахло сухой сосновой стружкой, осевшей древесной пылью и едва уловимо — соляркой. Этот запах для Тимоши был сродни аромату дорогих духов.
— Показывай, — просто сказала она, грузно присаживаясь на широкий берёзовый чурбак у входа и скрестив руки на груди.
Тимоша подошёл к синему, слегка выцветшему кожуху дизель-генератора. Он знал: это сердце дома, его железное нутро, которое не даст замёрзнуть и пропасть в глухую зимнюю пору, если вдруг снежные завалы оборвут провода на линии. Уверенно, почти не глядя, он отщёлкнул тугую боковую панель, достал с верхней полки заранее припасённую чистую ветошь. «Щуп!» — пробормотал он себе под нос, деловито выкручивая масляную пробку. Протёр, сунул обратно в горловину, снова достал. Поднёс металлический наконечник к скупому свету, падающему из дверного проёма. Масло было чистое, янтарное, без примесей.
— Бабушк, гляди! Уровень в норме, мы же меняли его, когда жара спала. Верно?
— Верно, — с ноткой гордости одобрила Анна Егоровна. — А с топливом что у нас? Не подведёт?
Тимошка, не оборачиваясь, постучал костяшками пальцев по массивному красному баку. Звук пошёл глухой, тяжёлый — почти полный.
— Дядя Глеб сейчас с собой солярки привезёт. Надо будет долить под самое горлышко, чтобы конденсат от перепадов температур не копился. И отстойник я вчера сам сливал — воды в системе нет.
Он с щелчком закрыл металлический кожух, старательно проверил все защёлки, прошёлся хозяйским взглядом вдоль верстака. Там в идеальном порядке рядком стоял садовый инструмент, триммер с начищенной катушкой и бензопила. Тимоша поправил матерчатый чехол на шине пилы, смахнул ладонью несуществующую пыль с оранжевого кожуха.
— Воздушные фильтры я продул, бабушк. Свечи запасные — вот тут, в коробке из-под печенья, на полке лежат. Если что, сама не дёргай стартер — тяжело. Глеб приедет, он сильный, он сделает. Но, в принципе, всё готово, можно зимовать.
Анна Егоровна смотрела на внука и чувствовала, как в груди разливается тепло, сравнимое лишь с жаром от русской печки в лютый мороз. За три коротких месяца городской мальчишка, который в июне путал крестовую отвёртку с плоской, а шуруп с гвоздём, научился главному — видеть порядок. Он понял нутром, что здесь, в глухой тайге, техника — это не роскошь, а сама жизнь, и она любит ласку и заботу, отвечая на неё верной службой.
— Молодец, Тимофей, — серьёзно, без тени улыбки сказала она. — Экзамен принят. Теперь мне за тебя спокойно, да и за зимовье своё я спокойна. Знаю, что вхожу в зиму с исправным тылом.
— Я ещё дров тебе на крыльцо натаскал, целую поленницу, — добавил Тимошка, берясь за щеколду, чтобы закрыть сарай. — Сухих, берёзовых, звонких, чтобы тебе на растопку по утрам не бегать по морозу.
Анна Егоровна вдруг порывисто шагнула к нему и положила тяжелую, шершавую и удивительно тёплую ладонь ему на плечо.
— Спасибо тебе, внучок. Вырос ты у меня… Настоящий помощник, хозяин.
Они медленно пошли к дому. Солнце уже поднялось выше острых верхушек кедров, разгоняя остатки тумана и заставляя алмазно сверкать капли росы. И тут, в этой звенящей, кристальной тишине августовского утра, со стороны спрятанной в ивняке реки донёсся нарастающий, мощный гул лодочного мотора.
**Глава 3. Осенний караван. Глеб и арбуз**
Далекий гул на реке нарастал, многократно отражаясь от прибрежных скал гулким эхом, от которого, казалось, вибрирует сам воздух. Тимоша, забыв про всё на свете, первым сорвался с места, распахнул скрипучие ворота и пулей побежал вниз по извилистой тропе. Анна Егоровна шла следом, степенно поправляя выбившиеся из-под платка седые пряди. Шаг у неё был спокойный, уверенный — она знала, что река суеты не любит и спешка тут ни к чему.
Из-за крутого скалистого поворота, лихо вспенивая бирюзовую, прозрачную воду, вылетела дюралевая «казанка». Глеб шёл уверенно, легко читая невидимый фарватер по маслянистым пятнам ряби на воде. Лодка сидела глубоко, опасно глубоко — борта возвышались над водой всего на какую-то ладонь. Сразу видно, груз был серьёзный, зимний.
Глеб сбросил обороты, и мотор тут же сменил высокий, воющий звук на сытое, довольное булькающее урчание. Лодка, мягко прошуршав днищем по гальке, ткнулась носом в прибрежный песок.
— Здорово, таёжники-сибиряки! — весело крикнул Глеб, спрыгивая в ледяную воду в своих высоких болотных сапогах. Он был в расстёгнутой брезентовой штормовке, из-под которой виднелась выгоревшая тельняшка. — Принимай снабжение, Анна Егоровна! Зима-то близко, вот я и загрузился под самую завязку, так что чуть не потонул по дороге.
Он ловко привязал лодку к старому, почерневшему пню, намертво вросшему в берег.
— Ну, Тимоха, здорово, бродяга! — Глеб стянул жёсткую рабочую перчатку и крепко, по-мужски пожал мальчишке руку. — Смотри-ка, вытянулся на дрожжах и загорел, как индеец из фильма про ковбоев. Началась разгрузка.
Глеб сразу расставил приоритеты командным голосом:
— Так, давайте без самодеятельности. Мелочь всякую разбирайте аккуратно, а к тяжёлому я никого не подпущу. Сам перетаскаю. Тут вес не детский, сорвёте спину — кто вас лечить-то будет в тайге? Медведь-доктор? — он подкатил к самому борту старенькую оранжевую садовую тачку, за которой Тимоша уже успел сбегать в сарай.
Первыми на берег пошли синие бочки с соляркой: увесистые, пластиковые, литров по пятьдесят каждая. Глеб работал красиво и ловко — используя инерцию и силу корпуса, он одним движением переваливал тяжеленную бочку через борт и укладывал её в корыто тачки. Шины тачки жалобно и глубоко просели, приняв нагрузку.
— Вот так, мать их! — выдохнул он, придерживая груз. — Тимоха, отойди с дороги, не дай бог переверну!
Глеб взялся за прорезиненные ручки, напружинил спину, заиграл желваками и покатил неподъёмный груз вверх по тропе. Он шёл размеренно, широко ступая, интуитивно выбирая путь между узловатыми корнями кедров, чтобы тачка не прыгала и не перевернулась. Тимоша смотрел ему вслед с немым обожанием и уважением. Дядя Глеб казался ему сейчас самым сильным и надёжным человеком на всей Земле.
Пока Глеб делал одну ходку за другой, сначала с бочками, потом с плотными, как гипс, белыми мешками муки высшего сорта, Анна Егоровна и Тимоша разбирали лёгкий, но нужный груз.
— Держи-ка, внучок, это тебе презент с большой земли, — бабушка передала ему объёмную картонную коробку. — Тут йогурты клубничные, пряники свежие, тульские, пачка хорошего цейлонского чая. Неси в дом, только смотри, не беги, споткнёшься ещё.
Сама она взяла тяжелый пакет с бытовой химией и целую связку новых, блестящих батареек для фонарей.
— И вот это ещё возьми, — Глеб, вернувшись с очередного круга с опустевшей тачкой, достал из носового рундука лодки огромный, полосатый арбуз, бережно замотанный в старое ватное одеяло. — Настоящий, астраханский. Я его всю дорогу как хрустальную вазу вёз, чтоб не побился. Тимоха, справишься? Он килограмм на десять потянет, не меньше.
— Справлюсь, — уверенно сказал Тимоша, обхватил холодный, скользкий шар обеими руками и прижал его к животу, чувствуя, как от арбуза пахнет далёким, неведомым югом. — Ух, тяжёлый!
— Ну и молодец, неси аккуратно, — улыбнулся Глеб. — Это нам на вечер, на прощальный ужин будем резать.
Работа спорилась. Солнце уже ощутимо припекало, выпаривая из мокрой травы сладковатую дымку. Пахло разогретым на солнце металлом лодочного мотора, речной тиной и въедливым запахом солярки. Когда последняя бочка заняла своё законное место в самом прохладном углу сарая, а мешки с мукой легли на широкие полки в лабазе, Глеб с каким-то облегчением стянул с головы мокрую от пота кепку, вытирая лоб.
— Ну всё, мать, триста литров солярки у тебя в баке и в запасе, муки — на полгода вперёд хватит хлеб печь. Масло моторам я свежее привёз, фильтры масляные тоже. Жить можно, зима не пропадём!
Он устало присел на деревянную ступеньку крыльца. Анна Егоровна, не говоря ни слова, вынесла ему алюминиевый, запотевший на жаре ковш, полный холодного, ядрёного домашнего кваса.
— Спасибо, Глебушка, уважил старуху по гроб жизни, — поклонилась она. — Теперь душа спокойна. Да и соседи у меня — чай, не звери дикие. Савелич с Петровичем рядом. Вижу их дымы по утрам — и сразу легче. Если что вдруг прижмёт или снегом завалит по самую трубу — подсобят. Мы тут друг за дружку держимся, иначе в тайге нельзя, сгинешь в одиночку.
Глеб только кивнул, жадно припав к алюминиевому ковшу, и осушил его до дна, а потом вытер мокрые усы тыльной стороной загорелой ладони.
— Тимоха-то как? — тихо спросил он, глядя на мальчишку, который деловито сметал берёзовым веником с крыльца прилипшую хвою и песок. — Не ныл? Не просился обратно к мамке в город?
— Какой там ныл! — тихо засмеялась Анна Егоровна, и глубокие морщинки в уголках её выцветших глаз стали ещё глубже и добрее. — Золотой парень. Всё лето при мне: и в огороде спину гнул, и в лесу не терялся, грибы-ягоды собирал. Другом мне стал, а не внуком. Жалко отпускать-то, привыкла я к топоту его ног по половицам.
Глеб посмотрел на мальчишку с явным уважением, оценив его усердие.
— Ничего, Анна Егоровна, ему учиться сейчас надо, а то так и останется неучем. А сюда он теперь дорогу навсегда запомнил. Тайга она ведь, если уж приняла человека, то это навсегда. Вернётся он ещё, никуда не денется.
**Глава 4. Лесной экзамен. Встреча с косулей**
Когда солнце начало клониться к зубчатым вершинам ельника, окрашивая шершавые стволы в густой медовый цвет, Анна Егоровна переоделась в «лесное». Она натянула старенькую, видавшую виды штормовку защитного цвета, повязала выцветший ситцевый платок потуже, чтобы не мешался в чаще.
— Ну что, Тимошка, бери большое ведро, пойдём с тобой на дальний лог, к кедровой гриве. Там, после вчерашнего дождичка, груздь пошёл — самый настоящий, сырой, крепенький. Надо Глебу с собой гостинцев в город собрать, да и нам на засолку не помешает — зимой с картошечкой самое оно.
Тимоша с готовностью подхватил пластиковое ведро, проверил, на месте ли острый ножик в брезентовом чехле на поясе. Они вышли за огород, туда, где заросшая, давно заброшенная дорога, по которой когда-то ездили лесовозы, растворялась в густом, почти сказочном пихтаче. Августовский лес встречал их настороженной, задумчивой тишиной. Птицы уже не пели взахлёб, как в июне, а лишь изредка пересвистывались рябчики в подлеске, да где-то в кронах сухо стучал невидимый дятел. Воздух пах прелой листвой, сырой грибницей и остывающей, готовящейся к осеннему сну землёй.
Анна Егоровна шла чуть позади, внимательно наблюдая за внуком. Она помнила, как в самом начале лета он неловко и шумно ломился через чащу, треща сухими ветками, громко разговаривал и пугался каждого шороха. Теперь Тимоша шёл совершенно иначе. Он ступал мягко, по-звериному, перекатывая стопу с пятки на носок, интуитивно обходя сухой валежник. Он не шлёпал ногами, а словно плыл над зелёным мхом. Он стал частью этого леса, растворился в нём.
— Стой, ба! — Тимоша вдруг замер как вкопанный, подняв раскрытую ладонь.
Анна Егоровна тут же остановилась, затаив дыхание.
— Чего там у тебя?
— Бугорки! — одними губами, шёпотом ответил он, показывая пальцем на неприметные вздутия прошлогодней слежавшейся хвои под корнями старой раскидистой берёзы.
Он аккуратно присел на корточки и с величайшей осторожностью разгрёб пальцами верхний, слежавшийся слой иголок. Под ними показалась тугая, белая, влажно блестящая шляпка. Груздь! Тяжёлый, холодный на ощупь, с нежной, словно бархатной бахромой по краям. Тимоша, затаив дыхание, срезал его под самый корень наточенным ножом. На срезе тут же выступило острое, жгучее белое молочко, и в воздухе поплыл резкий, перечный, с лёгкой хвойной горчинкой запах — самый вкусный грибной дух на всём белом свете.
— Есть! — с гордостью улыбнулся он, показывая добычу бабушке. — Чистенький, крепенький, ни одной червоточинки.
— Молодец, внучок! — похвалила Анна Егоровна, сияя глазами. — Глаз-алмаз набил. Груздь, он хитрый, любит прятаться, кому попало не покажется. Только тому, кто кланяться умеет, кто ногами не топочет.
Они кружили по лесу, подчиняясь каким-то одним им ведомым приметам, около часа. Вёдра ощутимо тяжелели, лес был сказочно щедрым, словно тоже хотел сделать прощальный подарок человеку. Тимоша вышел на небольшую поляну, залитую мягким закатным солнцем, и вдруг окаменел, превратившись в соляной столб. Он не вскрикнул, не отшатнулся назад. Он просто перестал существовать, затаившись, и одними расширенными глазами показывал бабушке куда-то вперёд.
Анна Егоровна бесшумно, словно тень, подошла и встала у него за плечом.
В десяти шагах от них, в высоких, уже пожухлых зарослях иван-чая, стояла косуля. Изумительно изящная, рыжая, с огромными, влажными, переполненными какой-то вселенской тайной глазами и чуткими ушами-локаторами. Она не убегала, она смотрела прямо на людей, замерев. Её чёрный, блестящий нос едва заметно подрагивал, втягивая воздух. Секунда. Две. Пять. Десять. В лесу стояла звенящая, абсолютная тишина, нарушаемая лишь гулким стуком сердца Тимоши и басовитым жужжанием запоздалого мохнатого шмеля. Мальчик не потянулся к карману за смартфоном, чтобы сделать снимок. Он просто смотрел, широко распахнув глаза, впитывая каждую клеточкой эту дикую, нереальную красоту, эту пугливую грацию, эту жизнь, которая была так близко, что он мог разглядеть длинные, загнутые ресницы животного.
Косуля вдруг тихонько, беззлобно фыркнула, дёрнула раздвоенным ухом, а затем плавно, без единого резкого движения, развернулась и в два гигантских, бесшумных прыжка растворилась в сумеречной чаще, словно призрак. Только качнулись и застыли верхушки кустов. Тимоша шумно, с каким-то всхлипом выдохнул и опустил напряжённые плечи.
— Бабушка, ты видела?.. Ты видела её?
— Видела, внучок, как не видеть… — благоговейно прошептала она. — Мамка это молодая, козуля. Красавица.
— Она нас совсем не испугалась, ба, — всё ещё не веря, сказал Тимоша, и глаза его сияли восторгом. — Она стояла и смотрела прямо на нас!
— Потому и не испугалась, милый, что ты не шумел и зла не нёс, — серьёзно, с расстановкой сказала Анна Егоровна. — Зверь, он сердце человеческое за версту чует. Если ты с миром пришёл, если ты в лесу свой, а не чужой, он тебе обязательно покажется. Лес тебя принял, Тимоша, смирился с тобой.
Она поправила выбившуюся прядь под платок, скрывая гордую, счастливую улыбку.
— Ну всё, Тимофей. Сдал ты свой главный экзамен. Теперь ты не гость тут, а свой человек. Пойдём домой, Глеб, наверное, уже самовар раздул да заждался нас.
Они возвращались по знакомой тропе с полными вёдрами отборных груздей. Тимоша шёл легко, почти не чувствуя тяжести. Он уносил с собой в душе не просто грибы. Он уносил в своей цепкой памяти этот волшебный взгляд косули, этот золотой, прощальный свет и твёрдое чувство, что огромная, таинственная и суровая тайга признала в нём своего…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >