Час бродим, два. У меня уже сердце прихватывает, сил нет. Лена идет впереди, фонариком светит, спотыкается, падает в грязь, встает и снова идет. Лицо у нее белое, как мел, только глаза горят лихорадочным блеском.
— Найду, — шепчет. — Должна найти. Не прощу себе, если…
НАЧАЛО — ЗДЕСЬ
Нашли мы ее у старой мельницы, что на краю села, у самой реки. Там крыша давно провалилась, одни стены стоят. Сидела Катя в углу, на куче прелой соломы, сжалась в комочек, дрожит так, что зубы клацают на всю округу. Мокрая насквозь, губы синие.
Лена к ней кинулась, куртку свою срывает, укутывает. Катя отпихивается вяло:
— Уйди… не надо…
— Надо, Катя, надо, — Лена ее к себе прижала, собой греет, по волосам мокрым гладит. — Дурочка ты моя, глупенькая…
Принесли домой. Я сразу поняла — дело плохо. Жар у девки начался мгновенно, как пожар в сухом лесу. К утру уже бредила. Пневмония, да тяжелая.
В район везти — не проедем. Мост через речку, тот, что к трассе вел, паводком подмыло, закрыли его. А по объездной — только на тракторе, да и то рискованно с такой больной.
— Здесь лечить будем, — сказала Лена твердо. — Семёновна, пиши, что надо. Уколы я сама делать умею.
И началась битва. Две недели, дорогие мои, две страшные недели смерть ходила вокруг их дома, в окна заглядывала, косой по стеклу скребла.
Катя горела. Температура под сорок, ничем не сбивается. Она металась, кричала, звала мать.
— Мама, мамочка, забери меня… Здесь холодно…
Григорий почернел, постарел лет на десять. Ходил тенью, воду носил, дрова колол, а в комнату зайти боялся. Сядет у порога и голову руками обхватит.
А Лена… Откуда только силы взялись в этом прозрачном теле? Она не спала. Вообще. Я приходила утром — она сидит у кровати, держит Катю за руку. Приходила вечером — она там же. Меняла мокрые простыни, с ложечки поила бульоном, уговаривала, как малого ребенка.
Однажды ночью, в самый кризис, я осталась у них дежурить. Катя дышала тяжело, с хрипом, каждый вдох — как последний. Лена сидела на полу, положив голову на край матраса.
Я задремала в кресле. Просыпаюсь от тихого звука.
Смотрю — Лена стоит на коленях перед иконами в углу. Лампадка теплится, свет дрожит на окладе. И слышу я ее шепот. Не молитва это была, нет. Разговор.
— Господи, — шептала она, и слезы текли по ее впалым щекам. — Не забирай ее. Ей жить надо. Она же маленькая еще, глупая. Если нужна жертва — меня возьми. Я пожила, я пустая, а у нее всё впереди. Пусть она меня ненавидит, пусть гонит, только пусть дышит. Слышишь? Забери мою жизнь, только ей оставь.
Меня мороз по коже продрал. Столько силы было в этом шепоте, столько любви жертвенной, настоящей, какую не в каждом кино увидишь.
Потом она встала, шатаясь от усталости, подошла к кровати. Катя застонала, заметалась:
— Пить… воды…
Лена подхватила чашку, приподняла ей голову. Катя глаза открыла. Мутные, воспаленные, но уже видящие.
Смотрит она на Лену. Долго смотрит. На ее круги темные под глазами, на волосы нечесаные, на руки, шершавые от бесконечных стирок и уборок.
— Ты почему здесь? — прохрипела Катя еле слышно.
— Я всегда здесь, Катюша, — улыбнулась Лена одними губами. — Я никуда не уйду.
— Ты… ты меня ремнем закрыла, — вдруг вспомнила девочка. Голос дрогнул. — Больно было?
Лена замерла. Поправила одеяло дрожащей рукой.
— Нет, родная. Не больно. Больно — это когда ты болеешь.
Катя отвернулась к стене. Плечи ее затряслись. И я услышала тихий, сдавленный плач. Первый раз за всё время она плакала не от злости, а от чего-то другого. От оттаивания, наверное.
К утру температура спала. Кризис миновал.
Выздоровление шло медленно. Зима в тот год была снежная, сугробы в Ольховке намело по крыши. Катя была слабая, худенькая, одни глаза на лице остались.
Но атмосфера в доме изменилась. Лед тронулся, господа присяжные, как говорится.
Сначала это были мелочи. Катя перестала отворачиваться, когда Лена заходила. Стала брать еду из ее рук без споров. Потом как-то вечером, когда вьюга за окном бушевала, Лена сидела рядом и вязала носок.
— Красиво, — вдруг сказала Катя. — Это мне?
Лена спицы выронила. Подняла глаза, не верит ушам своим.
— Тебе, Катюша. Шерсть мягкая, козья, чтобы ножки не мерзли.
— Спасибо, — буркнула Катя. И добавила тихо, глядя в потолок: — Тётя Лена.
Не «мама», нет. Но и не «ты», не «эй». «Тётя Лена». Для Лены это было дороже любой медали.
А весной, когда в Ольховке сады зацвели так, что воздух стал густым и сладким, я увидела картину, которую не забуду.
Иду мимо их дома. Солнце шпарит, грачи орут, ручьи звенят. У Григория в палисаднике старая яблоня растет, еще дедом посаженная. Ветви раскидистые, все в белом цвету, как в пене.
Под яблоней скамейка. Сидит на ней Лена. Похудела она за зиму еще больше, совсем прозрачная стала, но лицо светится каким-то внутренним покоем.
А рядом сидит Катя. У нее в руках книга, она читает вслух. А голова ее… голова лежит у Лены на коленях.
Лена перебирает ее волосы, вынимает из них запутавшиеся лепестки яблони. Осторожно так, нежно.
Катя дочитала главу, закрыла книгу. Подняла голову, посмотрела на Лену снизу вверх.
— Тёть Лен, — говорит.
— Что, хорошая моя?
— А папке на день рождения что дарить будем? Я думаю, может, шарф связать? Ты научишь?
Лена улыбнулась — и словно солнце второе зажглось.
— Научу, конечно. И шарф свяжем, и торт испечем. Тот самый, «Наполеон», который ты любишь.
Катя помолчала, покрутила пуговицу на Лениной кофте.
— Знаешь… — сказала она вдруг очень серьезно. — Мама мне снилась сегодня.
У Лены рука замерла.
— И что? — спросила она шепотом.
— Она улыбалась, — Катя шмыгнула носом и прижалась щекой к Лениной руке. — Сказала: «Спасибо ей передай. У меня теперь душа за тебя не болит. Ты в хороших руках, Катенька».
Лена наклонилась и поцеловала ее в макушку. И я увидела, как по щеке ее скатилась одна-единственная слеза. Но это была счастливая слеза, светлая.
С тех пор прошло пять лет. Ольховка наша расцвела, газ провели, дорогу подлатали.
Катя выросла красавицей, вся в отца — статная, чернобровая. Учится в городе, на учителя начальных классов. Говорит: «Хочу детей учить добру, как меня научили».
На выходные я заглядывала к ним. У Григория юбилей был, пятьдесят лет. Стол накрыли во дворе, под той самой яблоней. Гостей — полдеревни.
Катя носится с тарелками, смеется, щеки румяные. Лена сидит во главе стола, рядом с мужем. Григорий обнимает ее за плечи, смотрит на нее с такой нежностью, что завидно становится. Поправилась Лена, расцвела, глаза спокойные стали, уверенные.
Встает Катя тост говорить. Бокал подняла, обвела всех взглядом.
— Я, — говорит, — хочу выпить за своих родителей. За папу, который моя стена. И за…
Она запнулась на секунду. Посмотрела на Лену. Прямо в глаза.
— И за маму. За мою вторую маму, которая меня своим сердцем отогрела, когда я совсем замерзла. Спасибо тебе, мамочка.
Тишина повисла такая, что слышно было, как шмель в цветке гудит. У мужиков ком в горле встал, бабы платочками глаза промокают.
А Лена… Лена лицо руками закрыла и заплакала. Катя к ней подбежала, обняла крепко-крепко. И сидели они так, обнявшись, две родные души, сросшиеся через боль и прощение.
И знаете, что я вам скажу, дорогие мои? Нет чужих детей. И нет чужой беды. Есть только недолюбленные, недогретые души. Иногда, чтобы лед растопить, не нужно солнце жаркое. Нужно просто тихое тепло, терпение и вера. Вера в то, что любовь — она сильнее смерти, сильнее обиды, сильнее всего на свете.
Катя с Леной… Они часто по вечерам гуляют. Идут под руку, о чем-то шепчутся, смеются. И никто в Ольховке уже и не помнит, что они друг другу не родные по крови. Потому что родство — оно не в крови, оно в душе.
Если вам по душе мои истории, подписывайтесь на канал. Будем вместе вспоминать, плакать и радоваться.
Всем большое спасибо за лайки, комментарии и подписку ❤️
Ваша Валентина Семёновна.