И тут он отчётливо услышал скрип шагов по снегу, приближающийся к избушке. Затем раздался тихий, приглушённый стук в замёрзшее окно, затем ещё один, более настойчивый. Вскоре дверь избушки, протяжно скрипнув, потихоньку, словно сама собой, открылась, и в облаке морозного пара внутрь зашёл старик. У Матвея было такое странное, сюрреалистичное ощущение, что он ещё не проснулся, и всё это происходит в мутном сне, а не наяву. И тут он услышал голос с хрипотцой, пробивающийся сквозь пелену дремоты:
НАЧАЛО — ЗДЕСЬ
— Здоровы будем… Ты ружо-то убери, не балуй, ненароком пальнёшь ещё. Пимий я, живу я тут, в здешних местах. Знаю, что изба эта пустая стоит, вот дымок унюхал и проверить пришёл, не варнак ли тут какой обосновался… Много их нынче по тайге шастает, озорничают…
Матвей, ошарашенный, попытался что-то спросить у старика, но тот властным жестом остановил его, подняв сухую, морщинистую ладонь, и произнёс:
— Молчи. Не надо тебе ничего говорить. Чего мне надо — я сам знаю, а вот тебе более и не надобно ничего знать… Я вижу, хворый ты… Вижу, ногу повредил…
Старик уверенно подошёл к столику и взял единственную свечу. — Дай-ка гляну, что с твоей ногой… — с этими словами старик склонился и внимательно осмотрел распухшую, посиневшую ногу Матвея, осторожно трогая её узловатыми пальцами. Он неодобрительно поцокал языком и назидательно произнёс:
— Эх, и угораздило же тебя, паря… Эх, молодёжь-молодёжь… вы всё думаете, что только дикий зверь страшен в тайге, а про главную науку — осторожность — забываете. А ведь от таких вот мелочей больше люду сгинуло в тайге, чем от медвежьих клыков. Сучком неосторожно ногу пропоришь или в потёмках на острый голыш наступишь. Вот тебе и увечье, и конец охоте. А в тайге лекарей нету, больниц с докторами не держат. В тайге — сам себе лекарь, запомни это.
Пока он говорил, Матвей внимательно рассмотрел старика. Длинные седые, нечесанные волосы, спутанные, словно кудель, большая, клином, седая борода, закрывающая почти всё лицо. На вид ему было лет шестьдесят, не меньше, но держался он на удивление прямо. И одет он был как-то странно, не по-современному. Зимой, в лютый мороз, без шапки, в старый овчинный полушубок, подпоясанный простым сыромятным ремешком, на ногах пимы из собачьей шкуры, за спиной виды видавшая старая одностволка с потёртым прикладом, а в руках он держал холщовый мешок. И говорил он тоже как-то странно, нараспев, проглатывая некоторые буквы и используя слова, которые Матвей слышал только от деда.
Старик тем временем продолжал ворчать, наводя в избушке свой порядок:
— Но ниче, ты молодой, кровь горячая, быстро оклемаешься… Ты потерпи маленько, сейчас я лечить тебя буду…
Старик осторожно приподнял больную ногу Матвея, его пальцы были на удивление крепкими и горячими. Он вдруг что-то быстро зашептал одними губами, уставившись в одну точку, а затем сильно, но ловко дернул стопу. От неожиданности и резкой, яркой боли Матвей громко ойкнул и без сил упал на лежак.
— Вот и ладненько… Всё встало на своё место… Теперь на поправку пойдёшь, — удовлетворённо произнёс старик. Затем он взял свой мешок и извлёк из него небольшую бутылку из тёмного стекла с какой-то маслянистой жидкостью. Он налил немного в небольшую берестяную кружку и протянул Матвею:
— На-ка вот, выпей, тебе сейчас надо. И боль угомонит, и силушки прибавит.
Матвей послушно выпил и сразу почувствовал, как по телу разлилось приятное, густое тепло, боль в ноге сперва отступила, а потом и вовсе стала какой-то далёкой, не своей.
Старик снова покопался в своём бездонном мешке и достал небольшой берестяной туесок с плотной крышкой.
— Ну, а сейчас нос зажми… Это снадобье мне когда-то одна старая знахарка дала, упокой её душу… от ран да болячек хорошее средство, лучше не сыщешь. Правда дух от него больно лютый идёт… Не ведаю, чего там намешено… но запах противный…
И правда, как только он снял крышку с туеска, Матвей почувствовал тошнотворный запах, от которого закружилась голова и он быстро, повинуясь приказу, зажал нос пальцами. Старик, глядя на него, хрипло и беззлобно засмеялся, отчего его седая борода запрыгала вверх-вниз.
— Ниче-ниче… это терпимо… главное — быстро болячки заживляет… Через пару ден про боль забудешь, молодой ещё бегать будешь…
Старик густо намазал этой пахучей смесью ногу Матвея, втирая её в кожу, затем достал из мешка небольшую, чисто выделанную шкурку неизвестного зверька и туго замотал ею больное место. Завершив свою работу, он удовлетворённо крякнул.
— Ну, вот и ладненько.
Сложив всё обратно в свой мешок, он вдруг посерьёзнел, подошёл ближе, и его светлые, почти прозрачные глаза буквально впились в Матвея. Он строго и раздельно произнёс:
— А теперь внимательно слушай, чего я тебе скажу… Ногу пару дён зазря не труди… повязку не снимай… А через пару дён, как немного оклемаешься… уходи отсюда. Слышишь? Дольше не задерживайся… а то беда будет… Коли жить хочешь, уходи через пару дён, не задерживайся здесь ни часа, — ещё раз повторил старик и тяжело вздохнул.
Он продолжил, уже более будничным тоном:
— Иди вниз по руслу реки… Она тут рядом, не заплутаешь… там наст твердый, настом пойдёшь легко, не провалишься. Через пяток вёрст увидишь слева высокую сопку и к ней иди… а дале сам дорогу найдёшь… А теперь спи… сил тебе надо набираться…
После последних слов старика, веки у Матвея сразу отяжелели, словно налились свинцом, и он провалился в глубокий, лишённый всяких сновидений сон.
Проснулся Матвей поздно. В избушке было тепло, даже жарко, печь топилась и потрескивала дровами. Он долго не мог понять, сон это был или явь? Уж слишком нереальным казалось ночное посещение. Но, взглянув на ногу, Матвей понял, что не сон. Намотанная на ноге незнакомая, мягкая шкурка и этот едва уловимый, резкий запах лекарства — всё говорило о том, что старик ему не привиделся. Прошло два дня. Как и говорил старик, боль в ноге совершенно прошла, опухоль спала, и Матвей уже мог осторожно ступать. Помня строгий наказ, он быстро собрал свои пожитки, ещё раз поблагодарил пустую избу и покинул её.
До самой весны не давала покоя Матвею эта странная встреча в забытой избушке, и постоянно слышался ему скрипящий дедовский голос: «Уходи, а то беда будет…». «Наваждение! Какое-то наваждение», — ругал себя Матвей, но дедовский образ и его предупреждение постоянно преследовали его. Уже перед самой распутицей, когда снег начал оседать, он снова оказался в тех краях. Дорогу Матвей хорошо запомнил. Вот этот ельник, вот и изба, притаившаяся в нём. Но увидев… он застыл, как вкопанный. Так вот о чём предупреждал его старик! Изба была вся разгромлена. Шатун! Повсюду, на стенах и на земле, были видны глубокие, страшные следы его когтей. Жутко стало Матвею от увиденного. Останься он там ещё на день, и встреча с озверевшим от голода хозяином тайги была бы неминуема.
В здешних местах когда-то действительно жил старый таёжник по имени Пимий. Хороший охотник был, знающий, всю тайгу как свои пять пальцев изучил. Да только сгинул он в тайге без следа много лет назад. Говорили старики, что убили его беглые каторжники, позарившись на его нехитрое добро и добычу. Вот душа-то его так и не успокоилась, видимо, с тех пор бродит по тайге и всё ищет своих убийц, оберегая случайных путников от злой доли. Ну, а если он тебе помог, значит, ты чем-то ему приглянулся.
Верить всему этому или не верить, человек выбирает сам, но только иногда действительность оказывается гораздо страннее и страшнее самого невероятного вымысла.
Конец.