В тот вечер она выпила почти бутылку. Она сидела в нетопленой комнате с ободранными обоями, глядя на кроватку, где тихо посапывал ее сын, которому от роду было всего два месяца.
В голове у нее, мутной и тяжелой, крутилась одна-единственная мысль: она больше не может, не вытянет, не справится. И лучше уж сразу, быстро, чем эта бесконечная канитель с пеленками, криками по ночам, нехваткой денег и полным одиночеством. Мужик, от которого она родила, слинял, а мать ее сама пропивала последнее.
Она допила остатки прямо из горлышка, вытерла рот ладонью. Пошатываясь, подошла к кроватке, вытащила ребенка, даже не переодевая, как был, в тонком слипе, который подарила соседка, и вышла на улицу.
Ночь была холодная, конец октября все-таки, и ветер пробирал до костей. Женщина шла в растоптанных кроссовках по грязи, мимо гаражей, через пустырь. Туда, где за полосой кустов проходила железная дорога.
Она шла и не чувствовала ничего, ни холода, ни веса ребенка на руках, ни даже собственного тела, словно она уже умерла, а это просто оболочка двигалась по инерции к рельсам. Решение было принято, и обратного пути она не видела.
Младенец захныкал, когда женщина перелезала через низкий бетонный парапет, и она шикнула на него зло, сквозь зубы. Мол, заткнись. А вокруг на километр не было ни одной живой души, только ветер гудел в проводах да где-то далеко, на станции, перекликались составы.
Женщина положила его прямо на рельс, поправила кофточку и быстро пошла прочь, не оглядываясь. Сначала шагом, потом почти бегом, спотыкаясь о корни и какую-то арматуру. Когда отошла метров на двести, остановилась и закурила дрожащими пальцами, глядя на красный огонек семафора вдалеке.
Слава Колесников заступил в смену в шесть вечера, как обычно. Прошел медосмотр, получил маршрутный лист, проверил документы и пошел к локомотиву, старенькому ВЛ-10.
Славе было двадцать восемь лет, он работал машинистом уже пятый год, но до сих пор каждый раз, забираясь в кабину, чувствовал легкий мандраж. Потому что железная дорога ошибок не прощает, это ему еще наставник, старый Гаврилыч, вбивал в голову с самого первого дня. Зазевался, и труп того дурака, что полез через пути в наушниках или пьяный уснул на рельсах.
Слава вывел состав со станции, доложился диспетчеру, получил подтверждение маршрута и повел грузовой на север, вагоны с углем, вес почти четыре тысячи тонн. Махина, которая на полном ходу тормозит больше километра. В кабине было тепло, гудела печка, мерно стучали колеса на стыках, и в стекле отражалась приборная панель, россыпь зеленых и желтых огоньков, давление в магистрали, напряжение в сети, скорость — сорок семь километров в час на этом перегоне.
Он еще не отъехал от города, когда начался участок, где дорога шла по кривой, а потом выпрямлялась в длинную прямую перед мостом через овраг. Прожектор локомотива бил метров на триста вперед, выхватывая из темноты серебристые нити рельсов, шпалы, щебень по бокам.
Слава по привычке всматривался в этот коридор света, автоматически сканируя путь, потому что мало ли — корова забрела, или доски с платформы упали, или, не дай Бог, человек.
За пять лет он уже дважды попадал в ситуации, когда на путях оказывались люди, и оба раза это были самоубийцы. Один раз мужик средних лет просто стоял и смотрел на приближающийся поезд, даже не шелохнулся. Слава тогда едва успел остановить состав в тридцати метрах, вышел из кабины на ватных ногах и заорал матом на этого придурка. А тот развернулся и ушел в лес, не сказав ни слова. Слава потом еще долго сидел на насыпи, пытаясь унять дрожь в руках. Второй раз была женщина, но та сама в последний момент отскочила, испугалась, видимо, и убежала. А Слава потом писал объяснительную и проходил проверку у психолога, потому что такие вещи просто так не проходят.
Он глянул на часы, и в этот момент что-то изменилось в привычной картинке за стеклом, что-то мелькнуло на грани света и тени, какое-то пятно прямо на рельсах, метрах в двухстах пятидесяти впереди. Слава сначала подумал — тряпка, мешок какой-то, но рефлексы сработали быстрее мозга. Рука сама дернула контроллер в ноль, одновременно срывая кран экстренного торможения, потому что что-то в этом пятне было неправильное. Он еще не осознал, что именно, а тело уже действовало, вбитое годами тренировок и инструктажей.
Поезд дернулся, заскрежетал, тормозные колодки вгрызлись в колеса с таким воем, что, казалось, сам локомотив сейчас разорвет на части, состав сзади пошел волной, вагоны накатывались друг на друга, грохоча буферами. Слава, уже понимая, что тормозного пути не хватит, нажал на тифон и держал его, не отпуская, пока поезд, скрежеща и визжа, замедлялся, проползая последние метры. Оглушительный рев рвал ночную тишину, и казалось, даже звезды над головой задрожали от этого звука.
Когда состав наконец встал, Слава выдохнул так, словно сам пробежал эти двести метров, отцепил руки от контроллера, чувствуя, как дрожат пальцы, и выглянул в боковое окно. Ничего не видно, темнота. Только прожектор светит вперед, и там, в этом луче, он разглядел то, от чего кровь остановилась в жилах: на рельсах лежал сверток, и этот сверток шевелился.
Слава выпрыгнул из кабины, побежал вдоль состава, спотыкаясь о щебень, матерясь сквозь зубы, потому что ноги в тяжелых ботинках вязли в гравии, и когда он приблизился, то увидел, что это не сверток, а ребенок. Крошечный младенец в синей вязаной кофточке, который лежал на рельсах и тихо, еле слышно хныкал, красный от холода.
Передняя колесная пара локомотива остановилась в полуметре от него. Пятьдесят два сантиметра, не больше. Слава стоял над этим малышом, тяжело дыша, не в силах поверить в то, что видит. А потом нагнулся, подхватил ребенка на руки, прижал к себе, чувствуя, как тот дрожит всем тельцем, и пошел обратно в кабину, потому что на улице было градуса три тепла, не больше.
В кабине он первым делом вызвал диспетчера и коротко доложил: экстренная остановка на перегоне, на путях ребенок, нужна полиция и скорая. Диспетчер, молодой парень Стасик, с которым Слава был в нормальных отношениях, сначала не поверил, переспросил три раза, а потом сказал: «Слава, ты там это… не гони, точно ребенок?» и получил в ответ такой отборный мат, что немедленно связался со всеми службами.
Слава тем временем снял свою форменную куртку, завернул в нее младенца, который уже почти не плакал, а только тихонько постанывал, и устроил его на коленях, пытаясь согреть своим теплом. А сам дрожал от пережитого ужаса, и не мог оторвать взгляда от этого крошечного лица, от прикрытых глаз, от маленьких кулачков, и в голове у него билась одна мысль: кто, кто мог сотворить такое, какой человек, какая тварь может взять и положить ребенка под поезд?
— Ну ты чего, мелкий, ну тише, тише, все уже, пронесло, живой, слышишь, живой, — бормотал он, покачивая младенца на руках.
От этого монотонного бормотания становилось немного легче, как будто слова могли перекрыть ту картину, которая стояла перед глазами — колесная пара в полуметре от детской головы. Тихонько, сам того не замечая, он начал напевать какой-то старый мотив, который помнил из детства. Мама так пела, когда он болел, простенькая колыбельная про зайку и морковку, и от этого абсурдного сочетания — ревущий локомотив, ночной перегон, колыбельная про зайку — хотелось то ли смеяться, то ли выть в голос.
Полиция приехала через сорок минут, вместе со скорой. Дальше все завертелось: вопросы, протоколы, «расскажите еще раз», осмотр ребенка, который оказался мальчиком, примерно двух месяцев от роду, истощенным, с опрелостями и признаками обезвоживания, но в целом, как сказал врач, «удивительно спокойным для такой ситуации».
Славу отпустили только под утро, сняв показания и взяв контакты. Он поехал домой в расхристанных чувствах, не понимая, как теперь вообще жить с этим знанием, с этой картинкой перед глазами.
Дома его встретила жена, Лера. Маленькая, стриженая под мальчика, с испачканными краской пальцами. Она работала художником-оформителем в местном театре и таскала домой эскизы, кисти и запах скипидара. Они были женаты четыре года, детей пока не заводили. Как-то не складывалось, то с деньгами туго, то с квартирой не решено, то Лера боялась, что не справится. Слава не давил, хотя сам очень хотел ребенка.
Лера, увидев лицо мужа, все поняла без слов. За четыре она года научилась читать его состояние по глазам, по тому, как он входит в прихожую, по тому, как снимает ботинки. Она просто подошла, взяла его за руку и повела на кухню. Усадила за стол, налила чаю и села напротив, ожидая, когда он заговорит…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >