Слава рассказал все, перескакивая с одного на другое, и про рельсы, и про пятьдесят два сантиметра. И про то, что непутевую мать полиция нашла быстро. Ее засекли камеры на станции, а потом взяли в квартире с ободранными обоями, где она сидела и пила дальше, даже не пытаясь скрыться. Ей было плевать, и на допросе она сказала прямо: «Не нужен он мне, забирайте, куда хотите». Без истерики, просто констатировала факт, как будто речь шла о сломанном пылесосе.
НАЧАЛО — ЗДЕСЬ
— Слава, я даже не знаю, что сказать, — Лера прикусила губу. — Это просто… у меня нет слов. Какая же су.ка, а? Ну какая же су.ка…
— Слушай, Лер, — Слава поднял глаза. — Я хочу его усыновить.
— В смысле, усыновить? — она нахмурилась, не понимая. — Кого?
— Мальчика этого. Моего. Которого я с рельсов поднял. Я не знаю, как объяснить. Я когда его в куртку заворачивал, он на меня посмотрел. Вот просто взял и посмотрел. И я понял — он мой. Я его спас, я за него теперь отвечаю. Понимаешь?
— Слав, ты вообще соображаешь, что говоришь? Ты его видел пять минут! Ты в шоке, ты не спал, ты переволновался. Какое усыновление? Ты хоть знаешь, какая это процедура? Сколько справок надо собрать? И вообще, мы с тобой даже не обсуждали никогда ничего такого, мы даже своих детей не планировали пока, а тут чужой, от какой-то алкашки…
— Нет, — он мотнул головой упрямо, и Лера увидела, что он совершенно серьезен, — я уже все решил. Пока ехал домой, все решил. Я схожу в органы опеки завтра же, узнаю, что нужно. И ты пойми, Лер, это не благотворительность, это не жалость, это… я его своим чувствую. Я, блин, чуть не переехал его сегодня. Понимаешь? Чуть. Не. Переехал. Но не переехал же! Значит, так надо. Значит, судьба.
— При чем тут судьба? Ты машинист! Ты умеешь вовремя тормозить, это твоя работа! Ты профессионал, Слава, ты просто хорошо делаешь свою работу!
— Лер, — он перегнулся через стол и взял ее за руку, и голос у него был твердый, как рельс, — я тебя очень прошу. Мы с тобой четыре года вместе. Я тебя никогда ни о чем всерьез не просил. Сейчас прошу. Просто не отказывай сразу. Давай съездим, посмотрим на него. Хотя бы посмотрим. А там решим. Ладно?
Она долго молчала, а потом вздохнула.
— Ну поедем. Посмотрим. Только не обижайся потом, если я скажу «нет».
На следующий день они поехали в детскую больницу, куда определили мальчика после осмотра в приемном покое. Лера всю дорогу нервничала, крутила в руках ремешок сумки, кусала губы. Слава видел, что она заранее настроена скептически. Согласилась, чтобы он от нее отстал.
В больнице их провели в палату для самых маленьких, светлую, чистенькую, с детскими рисунками на стенах и стойким запахом присыпки. Мальчик лежал под капельницей, но уже выглядел гораздо лучше, чем в ту ночь: щеки порозовели, он перестал плакать и теперь просто лежал, переводя взгляд с одного яркого пятна на другое, с интересом разглядывая мир, который чуть не оборвался для него на замерзших шпалах. Слава подошел к кроватке первым, наклонился. Мальчик, увидев его, вдруг засучил ручками, словно узнал.
— Гляди, узнает, — выдохнул Слава и почувствовал, как к горлу подкатывает ком. — Ей-богу, узнает.
Лера стояла в дверях, скрестив руки на груди, и смотрела на эту сцену с каким-то странным выражением лица, в котором смешались упрямство, недоверие и что-то еще, чему она сама сопротивлялась изо всех сил.
— Можно мне его подержать? — спросил Слава у медсестры, и та, улыбнувшись, кивнула. Отцепила капельницу, помогла вытащить мальчика из кроватки, переложила на руки Славе. Он замер, боясь пошевелиться, такой огромный мужик в грубой вязаной кофте, с ладонями, привыкшими к рычагам и контроллерам, и такой крошечный человечек на этих ладонях, который смотрел на него снизу вверх серьезными голубыми глазами, будто изучал.
— Лера, подойди, — позвал он тихо, не оборачиваясь.
Она, помедлив, подошла, встала рядом и тоже посмотрела на мальчика.
— Блин, — сказала Лера одними губами и тут же одернула себя: — Нет, Слав, не смотри на меня так. Мы же договаривались, что просто посмотрим.
— Ну посмотрели же, — сказал он, и в голосе его была такая надежда, что она не выдержала и отвернулась.
Они вышли из больницы молча. Молча сели в машину, и молча доехали до дома, и только на пороге квартиры Лера вдруг сказала, не глядя на него:
— Справки какие нужны, ты узнал?
— Лерка, — выдохнул он, и она добавила быстро, предостерегающе подняв палец:
— Только не вздумай радоваться раньше времени. Может, нас и не утвердят. У нас ни жилья нормального, ни накоплений, я вообще на полставки работаю…
— Утвердят, — перебил он, и улыбнулся.
Началась бумажная канитель, которая тянулась два месяца и вымотала обоих до предела. Справки, выписки, характеристики с места работы, заключения врачей, обследование жилищных условий, собеседования с психологами и соцработниками, бесконечные поездки по инстанциям и очереди в присутственные места, где пахло хлоркой и старыми папками, а сотрудницы перекладывали бумажки и говорили: «Ждите, вам позвонят».
Слава ходил на все эти собеседования, на вопросы отвечал спокойно и обстоятельно, а когда одна из сотрудниц опеки, строгая женщина с пучком на затылке, спросила с подковыркой: «А почему вы вообще решили усыновить именно этого ребенка?», он посмотрел на нее прямо и сказал:
— Я не его выбрал, это он меня выбрал. Вернее, жизнь так распорядилась. Я когда его с рельсов поднимал, у меня сердце остановилось. А когда он мне улыбнулся, оно подсказало. Теперь я без него не могу.
И Лера, которая сидела рядом, добавила неожиданно для самой себя:
— Мы оба не можем.
Вечером того же дня они обсуждали, куда поставят детскую кроватку и как будут перекраивать свой небольшой бюджет под памперсы и смеси. Лера, которая еще два месяца назад и слышать не хотела о детях, теперь азартно чертила на салфетке план комнаты и спорила о том, какой цвет стен лучше для малыша — желтый или салатовый. Слава смотрел на нее с нежностью, которую не выразить словами, а только взглядом.
— Слушай, а как мы его назовем-то? — вдруг спросила она, отрываясь от салфетки. — У него же в документах эта… ну, фамилия матери, и имя она ему дала дурацкое, Владлен какой-то, это что вообще — Владимир Ленин?
— Никакого Владлена, — отрезал Слава твердо, — новую жизнь начинаем, новое имя дадим. Я думал — Егор. Егор Вячеславович.
— Егор… — Лера попробовала имя на вкус, — Егорка… А что, нормально звучит. Егор Колесников. Колесников Егор Вячеславович. Слушай, а ему пойдет. Когда он вырастет, будет такой серьезный парень, и все будут звать его Егор Вячеславович, уважительно.
— Ага, — хмыкнул Слава, — будет машинистом, как батя. Или нет, пусть лучше на врача учится. Или на инженера. У него теперь знаешь какие перспективы?
— Слава, ему два месяца, какие перспективы? — рассмеялась Лера, и смех этот был звонкий, переливчатый. Слава поймал себя на том, что давно не слышал, как она смеется так беззаботно.
Через две недели, в пятницу, им позвонили из опеки и сказали то самое, чего они ждали все эти месяцы: суд вынес решение об усыновлении, можно забирать ребенка. В понедельник Лера отпросилась с работы, и они с самого утра поехали в дом малютки с конвертом, купленным заранее, с погремушкой в виде паровозика, которую Слава лично выбирал в магазине игрушек, полчаса стоя перед витриной, и с букетом белых роз для медсестер, которые выхаживали Егора все это время.
Когда им вынесли мальчика в новом комбинезоне и смешной шапочке с ушками, Лера шагнула вперед, взяла его на руки первой. Прижала к груди и закрыла глаза. Губы у нее дрожали, хотя она изо всех сил старалась держаться, и Слава, стоя рядом, положил руку ей на плечо и сказал тихо:
— Ну, здравствуй, Егор. Добро пожаловать домой.
В машине мальчик сразу уснул, убаюканный плавным ходом и теплом. Лера держала его на руках, боясь пошевелиться, и смотрела на проносящиеся за окном дома, деревья, провода, и думала о том, как странно устроена жизнь: вот была семья из двух человек, а теперь из трех. И третий этот появился не девять месяцев спустя, а приехал прямо с рельсов, из ночной тьмы и холода, в теплую кабину локомотива, в самую середину их судьбы.
— Слав, — сказала она вдруг, не отрывая взгляда от окна, — а та женщина, мать его… что с ней?
— Суд был, — ответил он, не отрываясь от дороги, — дали условно, представляешь? За покушение на убийство младенца условно. Потому что у нее смягчающие, мать-одиночка, безработная, чистосердечное признание. Психолог сказал, что она была в состоянии аффекта и не осознавала последствий. Ага, не осознавала. Зато теперь осознает. Родительских прав лишена, к Егору даже приближаться не сможет, так что все, отрезали.
— А если она захочет его вернуть? Ну, когда протрезвеет, в себя придет?
— Не сможет. Усыновление это навсегда. Теперь он наш, Лер.
Когда они подъехали к дому, маленький Егор захныкал, но Лера тут же принялась качать его и шептать всякие глупости: «Ну тихо, тихо, зайка моя, мы уже дома. Смотри, это наш дом, это наш лифт, а это дядя Петя, сосед». И сосед Петя, здоровенный мужик с пакетами из супермаркета, удивленно воззрился на них и спросил:
— Колесниковы, вы что, родили, что ли?
— Типа того, — ухмыльнулся Слава, придерживая дверь лифта, — долгая история, Петь. Заходи как-нибудь, расскажу.
Дома их встретил аромат лаванды. Это Лера накануне вымыла все с каким-то новым средством. Детская кроватка, уже собранная и застеленная новым бельем с мишками, и стопка распашонок на комоде, и упаковка памперсов, и бутылочки со смесью, выстроенные по росту, как солдаты на параде.
Лера сразу ушла в комнату переодевать и кормить Егора, а Слава остался на кухне, открыл форточку, впуская свежий воздух.
Потом Лера позвала его, и он пошел в комнату. Они вместе уложили Егора в кроватку. Мальчик уже сонно зевал, смешно морща нос, и ручки у него раскинулись в стороны, как у морской звезды. Лера включила ночник с вращающимися звездами, и по потолку поплыли золотистые зайчики, и в их свете лицо ребенка казалось почти светящимся, ангельским, хотя на самом деле это было просто лицо обычного спящего младенца, но для них особенное, единственное, их собственное чудо, которое чуть не погибло на холодных рельсах октябрьской ночью.
— Знаешь, что я подумала? — сказала Лера, когда они уже вышли из комнаты и тихонько прикрыли дверь, оставив щелочку, чтобы слышно было, если заплачет. — Я раньше все боялась, что не справлюсь, что материнский инстинкт не проснется, что я не такая, как все. А тут его увидела, и все как-то само включилось. Я даже не заметила как. Просто смотрю на него и понимаю: мой. Хотя, казалось бы, ну как мой, если я его не рожала?
— Рожала, — ответил Слава, обнимая ее за плечи, — только по-другому. Ты его сердцем родила. Из страха родила, из сомнений, из того, что согласилась попробовать, хотя тебе было дико и непонятно. Это тоже роды, Лер. Только дольше и сложнее.
— Слава, ты иногда такое скажешь. Прям философ, блин, — фыркнула она, но глаза у нее были влажными.
Следующие несколько месяцев пронеслись как один день, наполненный до краев заботами, недосыпом, радостными открытиями и мелкими бытовыми битвами: Егор орал по ночам, Слава учился менять подгузники в полной темноте на ощупь и достиг в этом деле виртуозного мастерства.
Мальчик рос как на дрожжах, и к весне это был уже не тот заморыш, которого Слава забрал с рельсов, а крепкий, горластый бутуз с привычкой хватать отца за нос.
Летом они поехали в парк на пикник, и там, сидя на пледе под кленами, глядя, как Егорка неуклюже топочет по траве, хватаясь за Лерины пальцы, Слава вдруг вспомнил ту ночь, прожектор, вой тормозов — и понял, что больше не вздрагивает от этого воспоминания. Оно заросло новой жизнью, как старый шрам зарастает здоровой кожей.
Автор Ирина Ас.