Лика с детства знала, что запах перегара бывает разным. Утренний, застоявшийся, который впитывается в занавески и не выветривается даже сквозняком из открытой форточки самый мерзкий. От него першит в горле и хочется блевать, еще даже не успев толком проснуться.
А бывает вечерний, свежий, резкий, когда мать только-только пришла с работы и с порога начинает дышать этой вонью прямо в лицо, пока стягивает сапоги, матерясь на заевшую молнию.
Лике было пять, когда она впервые спросила у матери, почему от нее так пахнет, и мать, Зоя, не придумала ничего лучше, чем рявкнуть: «От усталости, поняла? Вот наработаешься, как я, так и от тебя будет так же пахнуть. А пока рот закрой и иди игрушки свои складывай, паразитка». Лика поверила и долго потом пыталась унюхать этот запах от себя после того, как помогала матери мыть полы, но от нее пахло только мылом, и она решила, что, наверное, просто мало работала.
Жили они в городе Топки, в двухэтажном бараке на улице Заводской, где в каждой второй квартире происходило примерно то же самое — пили, дрались, мирились, снова пили.
Мать работала на мясокомбинате, приходила домой с красными руками, швыряла сумку в угол и сразу лезла в буфет, где у нее стояла заначка — бутылка «Особой».
Лика росла шустрой, рано научилась готовить себе еду из того, что находила в холодильнике. А если в холодильнике было пусто, шла к соседке, тете Нюре, которая работала в школьной столовой и иногда приносила домой недоеденные котлеты. Тетя Нюра жалела Лику, гладила ее по голове своей тяжелой ладонью и приговаривала: «Эх, девка, пропадешь ты тут, как пить дать пропадешь». Лика молча ела котлету и думала, что непременно выживет, назло всем.
К десяти годам у Лики сформировался главный жизненный принцип: не отсвечивать. Не задавать вопросов, не просить денег на школьные нужды, не жаловаться, когда мать в очередной раз забывает купить продукты, потратив получку на гулянку с подругами. Если сидеть тихо, как мышка, то бить и кричать не будут, и вообще, может, забудут о твоем существовании. А забудут, и слава Богу. Она научилась читать по лицам, по походке, по звуку шагов в коридоре угадывать, в каком мать настроении и чего от нее ждать: слезливых объятий или затрещины за немытую посуду. Чаще было второе, потому что пьяная Зоя была сентиментальной, а похмельная злой, как цепной пес.
Когда Лике исполнилось двенадцать, мать привела в дом сожителя. Звали его дядя Толя, он был грузчиком на том же мясокомбинате. Носил тельняшку постоянно и говорил про себя, что он бывший десантник, хотя никто этому не верил. Дядя Толя поселился в их бараке так уверенно, будто всегда тут жил. Занял место за столом, начал командовать и в первый же вечер заявил Зое: «Девка твоя будет жить по моим правилам. Ты как, согласная?».
Зоя, которая к тому моменту уже была хорошо пьяна, закивала и захихикала. А Лика, сидевшая на табуретке в углу кухни, вдруг почувствовала надвигающуюся катастрофу. В тот вечер она впервые сознательно ушла из дома ночевать к подружке Ирке из соседнего подъезда, не предупредив, не спросив разрешения, и когда вернулась на следующий день, мать даже не заметила ее отсутствия.
— Ты где шлялась? — спросил только дядя Толя, который сидел на кухне в трусах и майке и ел яичницу прямо со сковородки.
— У Ирки ночевала, — честно ответила Лика.
— А, ну ладно, — равнодушно бросил он и уткнулся в телевизор, где шла какая-то передача про рыбалку.
С этого момента Лика поняла: о ней никто не спрашивает, за ней никто не следит, и это открытие было одновременно и страшным, и освобождающим. С одной стороны, она никому не нужна. С другой, она может делать что хочет.
В тринадцать лет Лика познакомилась с компанией ребят постарше, которые собирались в заброшенном доме на окраине. Дом был старый, еще дореволюционной постройки, с провалившейся крышей и выбитыми стеклами, но в подвале там было сухо и даже уютно. Ребята натащили матрасов, свечей, у кого-то был старый магнитофон на батарейках, и они слушали там музыку, курили, рассказывали страшные истории.
Среди них был Руслан, ему было семнадцать, он учился в ПТУ на автомеханика и жил отдельно от родителей в комнате в общежитии, которую ему дали от училища. Руслан был невысокий, коренастый, с наглыми темными глазами и привычкой сплевывать через зубы. Но у него было одно неоспоримое достоинство: своя комната. Комната, где можно закрыть дверь, где никто не орет, не бьет посуду, не дышит перегаром. Лике этого оказалось достаточно.
— Слышь, малая, а че ты к нам прибилась-то? — спросил Руслан однажды, когда они вдвоем сидели на продавленном матрасе в подвале, и остальные уже разошлись.
— А че, нельзя? — Лика дерзко вскинула подбородок, хотя внутри у нее все дрожало.
— Можно, — он хмыкнул, разглядывая ее с каким-то странным, оценивающим выражением, как разглядывают вещь в комиссионке. — Только ты это, если хочешь тусить с нами, будь полезной. Понимаешь, о чем я?
Она понимала…. И согласилась.
Не потому что ей этого хотелось, а потому что ей нужна была нора, убежище, альтернатива дому, где теперь постоянно жил дядя Толя и где мать с ним то ссорилась до драк, то мирилась до непристойных сцен прямо на кухне, не стесняясь дочери.
Лика решила, что Русланова комната в общаге — это приемлемая плата за то, что делает с ней парень. Уже через месяц она знала расписание вахтерши в общаге, знала, когда можно проскользнуть незамеченной. Руслан дал ей ключ без разговоров, видимо, тоже считал, что получил неплохой актив в обмен на крышу над головой.
Школу Лика не забрасывала. Это было ее единственным якорем, единственным местом, где сохранялась видимость нормальной жизни, и она цеплялась за эту видимость изо всех сил. Училась она средне, на тройки и четверки, но учителя ее не трогали, понимая, что девочка из неблагополучной семьи и что требовать от нее большего невозможно.
Классная руководительница, Марина Евгеньевна, однажды попыталась вызвать Зою в школу, и Зоя пришла, но в таком виде, что охранник вызвал социального педагога, а та, посмотрев на Зою, только вздохнула и сказала: «Идите домой, мы вам письмом вышлем уведомление». Письмо, разумеется, никто не отправил, все поняли, что это бесполезно.
К пятнадцати годам Лика практически жила у Руслана в общаге. Дома появлялась раз в несколько дней — взять чистую одежду, проверить, жива ли мать, забрать квитанции за квартиру, которые она сама оплачивала из денег, что давал Руслан. Он к тому времени уже работал в автосервисе, получал нормально и не жадничал — выделял ей на еду и на всякие мелочи. Лика воспринимала это как зарплату, не больше и не меньше, и старалась не думать о том, что чувствует при этом. Чувства ей вообще мешали жить, она их старательно глушила, как помехи в радиоприемнике.
— Рус, а тебе не надоело еще? — спросила она однажды, когда они сидели вечером в его комнате, и она перебирала его носки, штопая дырки.
— Чего не надоело? — он поднял голову от телефона.
— Ну, это все. Я, общага, работа твоя эта.
— Слышь, Лик, ты это брось, — он нахмурился. — Живешь, жрешь, никто тебя не трогает. Че тебе еще надо? Сказок? Так сказок не бывает, забудь. Жизнь простая штука: ты мне, я тебе. Поняла? Вот и живи.
Она поняла. И жила, хотя где-то глубоко внутри ей хотелось, чтобы кто-нибудь ей сказал другие слова — не про «ты мне, я тебе», а про что-то другое, чему она не знала названия. Но Руслан таких слов не говорил, а других людей, которые могли бы их сказать, у нее не было.
Зоя умерла, когда Лике было пятнадцать с половиной. Допилась до цирроза и сгорела за полгода. Сначала пожелтела, слегла и перестала узнавать дочь. Дядя Толя съехал еще до того, как Зоя окончательно слегла, прихватив телевизор и все деньги, которые были в доме. Лика осталась одна в барачной квартире, пропахшей болезнью и перегаром. Ей было страшно, но она не плакала. Плакать она разучилась еще классе в третьем, когда поняла, что слезами ничего не изменишь. Она вызвала скорую, когда мать перестала дышать, подписала какие-то бумаги в больнице, получила свидетельство о смерти и похоронила Зою за государственный счет, на дальнем участке кладбища. На похоронах были только она и тетя Нюра, которая пришла из привязанности к Лике, а не к покойной.
— Ты теперь как? — спросила тетя Нюра после того, как гроб опустили в землю и могильщики закурили, ожидая, пока они уйдут, чтобы начать закапывать.
— Нормально, — ответила Лика. — Квартира моя теперь, хоть крыша над головой есть. Прорвемся.
— Смотри, девка, не пропади, — тетя Нюра перекрестила ее. — Будешь голодная, приходи, я накормлю.
Лика кивнула и пошла домой, в пустую квартиру. Она села на кухне, на том самом месте, где всегда сидела мать, и попыталась заплакать, но не смогла. Из глаз не выкатилось ни слезинки, только горло сдавило так, что трудно было дышать. Она подумала, что, наверное, она какая-то неправильная, раз не может плакать по умершей матери, но ничего не могла с собой поделать.
Через полгода Лика забеременела. Узнала случайно — упала в обморок в ПТУ, прямо на перемене, и фельдшер, осмотрев ее и задав несколько вопросов, отвела ее в сторону и сказала:
— Акушер-гинеколог тебе нужен, девочка. И лучше не тянуть.
Руслан отреагировал на новость неожиданно спокойно. К тому времени он работал и жил в собственной квартире, доставшейся от бабки. Он посидел, покурил в форточку, а потом сказал:
— Значит, так. Переезжаешь ко мне окончательно. Квартиру свою сдадим, я знаю, как это делается, деньги лишними не будут. Распишемся, чо тянуть-то, тебе шестнадцать стукнуло, мне двадцать почти. Родишь, я работать буду, проживем. Ну че, согласна?
— Согласна, — сказала Лика, даже не задумавшись.
Ей казалось, что это и есть тот самый билет в нормальную жизнь, о котором она мечтала с детства. Свой дом, муж, ребенок, а не пьяный угар, грязь и страх. Что-то настоящее, про что пишут в книжках и показывают по телевизору. Глупо, конечно, но ей было шестнадцать, и она еще не знала, что книжки врут.
Расписались в районном Загсе, без гостей, без торжества. Свидетелями выступили Руслановы друзья из автосервиса — Леха и Андрюха, которые после росписи предложили отметить это дело в кафе, но Руслан отмахнулся, сказал «нечего деньги переводить, дома посидим». Дома посидели, выпили пива. Руслан быстро захмелел, начал хвастаться перед друзьями, какая у него молодая жена, а Лика думала о том, что надо завтра идти в женскую консультацию, вставать на учет, и что у нее нет ни копейки.
Родилась дочка. Назвали Алисой. Лика вычитала это имя в каком-то журнале, и оно показалось ей красивым, нездешним, обещающим какую-то другую, лучшую жизнь. Руслан был не против, ему вообще было все равно, как назовут ребенка, лишь бы не орала по ночам. Первые месяцы после родов Лика жила как в тумане — кормления, пеленки, бессонные ночи, стирка в тазу, потому что стиральной машины не было. Но она была счастлива впервые в жизни, по-настоящему счастлива, потому что у нее появился кто-то свой, родной, крошечный. Кто полностью от нее зависел и кто любил ее просто за то, что она есть.
— Ты че светишься-то вся? — спросила ее тетя Нюра, когда Лика зашла к ней с коляской показать дочку.
— Не знаю, теть Нюр, — ответила Лика. — Мне кажется, я впервые кому-то нужна по-настоящему. Понимаешь?
— Понимаю, девка, понимаю. Только ты это… мужику своему не позволяй на шею садиться. Знаешь, они такие — дай палец, откусят всю руку.
Лика тогда не придала значения этим словам, но они всплыли у нее в памяти через несколько месяцев.
Когда Алисе исполнилось полгода, Руслан начал меняться. Сначала он просто задерживался после работы, приходя поздно и сразу ложась спать, не разговаривая, не спрашивая про ребенка, не помогая по дому. Потом стал приходить с запахом алкоголя, не таким убойным, как у Зои, но все же Лика этот запах узнавала мгновенно, у нее на него был натренированный нюх. Потом начались странные звонки. Руслан выходил в коридор и разговаривал приглушенным голосом, а на ее вопросы отвечал раздраженно: «По работе, не лезь». А потом и вовсе перестал отвечать — просто отмахивался, как от назойливой мухи, и уходил из дома, когда ему вздумается.
— Рус, что происходит? — спросила она однажды, когда он вернулся в три часа ночи, едва стоя на ногах.
— А че такое происходит? — он попытался изобразить удивление, но получилось плохо. — Я работаю, устаю, имею право отдохнуть с пацанами. Ты мне кто, прокурор? Я тебя кормлю, дите твое кормлю, че тебе еще надо? Дай пройти, я спать хочу.
— Это и твое дите тоже, — сказала Лика.
— Ага, мое, — он хмыкнул и, отодвинув ее плечом, рухнул на диван, не раздеваясь.
Лика смотрела на его грязные ботинки, которые он бросил прямо посреди прохода, и думала, что вот оно, начинается. То самое, о чем она читала в брошюрах из женской консультации, которые ей давала врач, — «кризис молодой семьи», «адаптация к родительству», «необходимость диалога». Но она не знала, как вести этот диалог, она умела только терпеть и делать вид, что все нормально.
Время шло, Алиса росла, Руслан гулял все больше. Лика устроилась на работу, когда дочке исполнилось полтора года. Пошла кассиром в супермаркет «Пятерочка» на соседней улице, благо график был сменный и можно было подгадывать так, чтобы кто-то сидел с ребенком. Руслан сидеть с дочерью отказывался наотрез: «Я тебе не нянька, найми кого-нибудь, вон, бабка твоя пусть сидит». Бабкой он называл тетю Нюру, которая действительно согласилась помогать за небольшую плату и из жалости к Лике.
К тому моменту, как Алиса пошла в школу, Руслан уже откровенно не стеснялся. Он мог привести домой друзей среди ночи, и они галдели, пили, курили на кухне. Лика потом часами проветривала квартиру, чтобы ребенок не дышал этой дрянью. Мог не ночевать по нескольку дней, а когда возвращался, от него пахло духами. Дешевыми, приторными, такими, какие продают в ларьках у рынка. Лика молчала. Она убеждала себя, что так живут все, что у каждой семьи свои трудности, что надо потерпеть, что Алисе нужен отец, что без Руслана она не вытянет. Зарплату кассира плюс деньги от сдачи барачной квартиры Руслан забирал и тратил куда-то, не отчитываясь. Она сама себе напоминала мать, которая так же терпела дядю Толю, и от этого ей становилось тошно, но она гнала эту мысль подальше, в темный угол, где хранилось все, о чем не хочется думать.
Однажды Алиса, вернувшись из садика, сказала ей с той пугающей прямотой, на которую способны только дети:
— Мам, а папа сказал, что к нам тетя Кира будет приходить, когда тебя нет. И чтобы я ей не хамила, а то он меня накажет. Я не хамила. Она чай пила из твоей кружки …
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >