— Мужчина, вы мне что привезли? Вот же она стоит!
Ксения одной рукой держалась за поясницу — восьмой месяц, не шутки, — а другой показывала в угол прихожей. Там, заняв половину и без того тесного коридорчика, красовалась коляска. Синяя, на больших колёсах, с серебристой строчкой по борту.
Курьер сверился с бумажкой, потом поглядел на ту, что прикатил с лифта. Синяя. На больших колёсах. С серебристой строчкой по борту.
— Интересно девки пляшут, — сказал он с уважением. — Близнецы у вас, что ли, ожидаются?
— Один у нас ожидается! Один!
— Ну, не знаю. Заказ оформлен, оплачен. Куда ставить-то?
Поставили вторую к первой, нос к носу, как два синих парохода в затоне. На шум выглянула соседка из квартиры напротив — тоже с животом, только у неё двойня по всем приметам и по снимку.
— Ой, — сказала соседка и заулыбалась. — А может, продадите одну? Мне как раз две надо.
— Я вам её даром отдам, — пообещала Ксения мрачно. — Вместе с дедами.
Деды нашлись быстро. Первым Ксения набрала свёкра — Кузьму, Никитиного отца.
— Кузьма Макарыч, вы коляску заказывали?
— Я! — гаркнул свёкор гордо, аж в трубке зазвенело. — К выписке чтоб стояла! Самую лучшую взял, синюю, колёса — во! Вездеход!
— Стоит, — вздохнула Ксения. — Спасибо. А теперь угадайте, что рядом с ней стоит.
Потом она позвонила отцу. Тот выслушал, помолчал и спросил с этаким холодком:
— А его, значит, раньше доставили?
— Пап. Пап, ты слышишь себя? «Раньше доставили». У нас прихожая — три метра, у меня в неё живот уже не помещается, а теперь там два синих автомобиля!
— Я возьму свою назад, — сухо сказал отец. — Раз тут такие гонки.
— И он то же самое сказал! Слово в слово! Только он сказал — пусть ваша назад едет, его, мол, проверенная, он отзывы читал!
— Отзывы он читал, — повторил отец тем голосом, каким когда-то читал накладные с недостачей. — Ну-ну.
Вечером Ксения сидела на кухне, гладила живот и жаловалась мужу в телефон — Никита был в рейсе, вернуться обещал через день.
— Никит, у ребёнка ещё имени нет, а у него уже две коляски, две ванночки и война. Сделай с ними что-нибудь, а? Они же дальше начнут. Они нам сейчас два детских сада купят. Два разных.
***
А теперь — кто такие эти двое и с чего между ними загорелось.
Кузьма Макарыч — это свёкор, отец Никиты. Шестьдесят три года, сорок из них — у станка, руки такие, что рукопожатие его люди запоминали надолго. Жил он с женой Марфой в посёлке за городом — свой дом, мастерская в сарае, верстак, на котором порядок строже, чем в иной аптеке. По дереву Кузьма был мастер от Бога: табуретки его не скрипели, рамы не рассыхались, а наличники на доме стояли такие, что приезжие фотографировали.
Ефим Аркадьевич — тесть, отец Ксении. Шестьдесят шесть. Всю жизнь при бумагах, при складах и накладных: где что лежит, сколько и почём — это к нему. Человек выглаженный, пунктуальный, рубашка и в воскресенье свежая. Четыре года как вдовец. Жену его, Лидию, прибрала болезнь — за год до свадьбы детей, так что на свадьбе Ефим Аркадьевич сидел один, прямой, как свечка, и когда кричали «горько», подносил к губам стакан с минералкой и смотрел поверх голов.
Ксюшу они с Лидией ждали двенадцать лет. Уже и врачи руками развели, и родня шептаться перестала — а она взяла и родилась. Поздняя, единственная, свет в окошке. Ефим Аркадьевич дочь не баловал — он её берёг: молча, аккуратно, каждый день, без выходных.
Познакомились сваты на свадьбе и с тех пор друг друга вежливо терпели. Сойтись им было не на чем: один про фрезу и доску, другой про порядок и учёт. Посидят на семейном празднике по разные стороны стола, выпьют по рюмке, скажут «ну, бывайте» — и по домам. Молодым того и хватало.
А по осени Ксения с Никитой объявили: ждём. И вот тут двоих стариков как подменили.
Началось с малого. Ефим Аркадьевич привёз молодым пакет — распашонки, пинетки, всё по списку, всё лучшее. Кузьма поглядел, крякнул и через неделю привёз два пакета. Ефим Аркадьевич записал молодых на курсы для будущих родителей и оплатил. Кузьма съездил в город и купил ванночку. Ефим Аркадьевич купил ванночку с горкой и термометром. Ванночек стало две, и обе не помещались под ванну.
Никита с Ксенией сначала смеялись. Потом перестали.
Ключи от квартиры у обоих дедов, кстати, были свои — молодые сами вручили, ещё когда заселялись: мало ли, кран потечёт, цветы полить, посылку принять. Кузьма своим ключом пользовался по-хозяйски: зайдёт, смеситель подтянет, петли смажет. Ефим Аркадьевич — по-своему: зайдёт, счётчики перепишет, квитанции в стопочку сложит. Друг с другом они в той квартире, по счастью, до поры не сталкивались.
Главная же искра проскочила на кроватке.
Кузьма ещё с зимы, никому не сказав, отобрал в сарае доски — берёзу, сухую, звонкую. Строгал вечерами, шкурил до шёлка, рейки точил такие, чтоб ни зазубринки. Кроватка выходила — хоть на выставку: полозья-качалки, спинка с выточенным петушком. Марфа подойдёт, проведёт ладонью — гладко, как яичко. «Внуку», — коротко говорил Кузьма, и уши у него при этом были довольные, красные.
А на февральском семейном обеде Ефим Аркадьевич поднялся с рюмкой и объявил со значением:
— Кроватку беру на себя. Уже выбрал. Бук, ортопедическое дно, маятниковый механизм. Сертификат — вот он.
— Не надо, — сказал Кузьма.
— То есть как это — не надо?
— А так. Стоит уже кроватка. Готовая.
— Где это она стоит?
— У меня в сарае стоит. Сам сделал. Берёза.
Ефим Аркадьевич аккуратно поставил рюмку.
— В сарае, — повторил он. — Берёза. Кустарная, значит, работа. А сертификат у вашей берёзы есть? А лак у вас какой, пищевой? Ребёнок же грызть будет!
— Мою кроватку?! — Кузьма даже привстал. — Да мою кроватку хоть сам грызи, в ней ни одной железки, ни одной химии нету! Это тебе не магазинная фанера под наклейкой!
— Фанера?! Бук!
С того обеда и понеслось. Что бы один ни сделал — второй делал поверх, выше, дороже или своими руками. Молодым звонили по очереди: «А он что купил? А почём? А куда поставили?» Ксения завела привычку прятать новые покупки по шкафам, как партизанка, — чтобы деды не прознали. Не помогало: разведка у обоих работала лучше некуда.
Коляски стали последней каплей. Обе — «к выписке, чтоб стояла». Обе синие. Они даже тут совпали, два старых дурака, и оба ни за что не признали бы, что это что-нибудь да значит.
***
Через день после нашествия колясок Ксения собрала семейный совет. Так и сказала по телефону каждому: семейный совет, явка обязательна, повестка одна — больше ничего не покупать.
Сели у молодых на кухне. Никита, со вчерашнего рейса небритый, разлил чай. Ксения развернула лист бумаги.
— Вот. Тут написано всё, что у ребёнка уже есть. Читаю по списку: коляски — две. Ванночки — две. Ходунки — двое, хотя ему в них через год только. Конвертов на выписку — три, один зимний, а рожать мне в июне. Погремушек — не сосчитала, сбилась. Вопросы есть?
— Есть, — сказал Ефим Аркадьевич. — Какую коляску возвращаем? Я считаю — кустарных решений в этом вопросе быть не должно… то есть я хотел сказать, возвращать надо ту, что без сертификата…
— Они обе с сертификатом, пап! Они одинаковые!
— Моя раньше заказана, — вставил Кузьма.
— А моя раньше оплачена!
— А ну тихо! — Никита хлопнул ладонью по столу так, что ложки подпрыгнули. Сроду на старших голоса не поднимал — а тут поднял. — Тихо, я сказал!
Стало тихо.
— Вы кем ребёнку приходитесь, ну-ка? — Никита смотрел то на отца, то на тестя. — Я спрашиваю: кем? Дедами? А по-моему, вы не деды. Вы — соцсоревнование. Доска почёта на двоих. Вам не внук нужен, вам — чтоб ваша фамилия первая на грамоте стояла. Так вот, слушайте сюда: пока не помиритесь — ничего в этот дом не покупать. Ни-че-го. Гвоздя не покупать!
— Я гвозди и не покупаю, у меня своих три банки… — начал было Кузьма.
— Пап!
Ксения вдруг всхлипнула — громко, по-детски, — и вышла из кухни. Хлопнула дверь ванной, зашумела вода.
Деды посидели, глядя каждый в свою чашку. Потом поднялись, не глядя друг на друга, и разъехались по домам — каждый при своей правде, оба надутые, как два сыча.
Дома Марфа выслушала мужнин пересказ — с «фанерой», с «сертификатом», с Никитиным «соцсоревнованием» — и долго молчала, вытирая одну и ту же сухую тарелку.
— Дурак ты у меня, Кузьма, — сказала она наконец, ласково так. — Старый, рукастый — а дурак.
— Это с чего же?
— А с того. Ты на него злишься, а ты на него хоть раз глянул по-человечески? Он же один, Кузьма. Совсем один, четвёртый год. Придёт домой — а там тишина, чайник на одного, чашка одна. Дочь — вот всё, что у него на свете осталось, а теперь и внук будет. Он же не тебя обогнать хочет, господи. Он просто по-другому не умеет сказать «люблю». У него всю жизнь — что достал, что привёз, тем и сказал. Ксюша как-то обмолвилась: мать её, покойница, за всю жизнь трёх нежных слов от него не услышала. А шубу зимнюю — первой во всём доме носила.
Кузьма сопел и глядел в стол.
— А я, по-твоему, чего? — буркнул он. — Думаешь, мне эти коляски нужны? Это он меня… Марфа, ты пойми: у него пенсия городская, сбережения, он внуку всё купить может, до самого института. А у меня что? Руки да мозоли. Вот и боюсь: задарит — и буду я при внуке бедный дед. Запасной.
Марфа поставила тарелку и поглядела на мужа долго-долго.
— Запасной, — повторила она. — Два дурака на одну кроватку. Один боится, что без денег не нужен, другой — что кроме денег у него ничего нет. Вы хоть раз друг другу это скажите, горе моё. Глядишь — обнялись бы.
— Ещё чего, — сказал Кузьма и ушёл в сарай. И до темноты там что-то строгал, хотя строгать было решительно нечего…
ПРОДОЛЖЕНИЕ — ЗДЕСЬ >