— Келлер, ты приказ слышал? Здесь никого не должно остаться.
Девятнадцатилетний Фридрих Келлер стоял посреди сгоревшей русской избы и смотрел на младенца. Девочка лежала возле мёртвой женщины, прижатая к холодной печной стенке.
Край одеяла почернел от огня, на щеке размазалась сажа, пальчики посинели от холода. Она уже почти не кричала — только открывала рот, и из груди вырывался тонкий, сорванный звук.
— Фридрих! Живо!
Он поднял винтовку. Ствол замер над серым одеялом.
Девочка открыла глаза. Потом пошевелила рукой, нащупала край его шинели и зацепилась за грубую ткань двумя пальцами.
Фридрих медленно опустил оружие.
— Ну зачем ты это сделала?.. — прошептал он.
Снаружи послышались шаги. Он сорвал с плеч рюкзак, вытряхнул на пол бельё, кусок хлеба, бритву, запасные носки.
Завернул ребёнка в свою рубаху, осторожно уложил внутрь и оставил клапан приоткрытым.
В дверях появился Отто Шульц.
— Ты что застрял?
Фридрих загородил собой рюкзак.
— Ничего.
Отто взглянул на женщину возле печи.
— Я слышал плач.
— Кошка.
— Какая ещё кошка?
Из рюкзака донёсся слабый писк. Отто повернул голову.
— Что у тебя там?
Он уже протянул руку, когда на другом конце деревни ударил взрыв. Затрещали выстрелы.
— Выходим! Быстро!
Фридрих подхватил рюкзак. Ремни легли на плечи, маленькое тёплое тело прижалось к его спине.
Он вышел вместе со всеми. Теперь за его спиной лежало то, за что свои поставят его к стенке.
До вечера девочка несколько раз принималась плакать. Фридрих отставал, кашлял, делал вид, что поправляет сапог.
На привале сел, не снимая рюкзака, прижав его спиной к стене сарая.
— Что с тобой? — спросил Отто.
— Живот.
— Опять?
Фридрих кивнул.
Отто протянул флягу:
— Пей. Может, помрёшь быстрее.
За спиной наконец стало тихо. Когда колонна двинулась, Фридрих незаметно протянул руку назад и через ткань почувствовал маленькую голову.
Живая.
Этого пока было достаточно.
Ночевали в пустом амбаре. Солдаты легли на солому, у дальней стены топилась маленькая печка.
Фридрих дождался, пока все уснут, и вытащил девочку.
Она была горячая.
— Нет…
Он коснулся лба ещё раз. Ребёнок тяжело дышал и даже не плакал.
Фридрих налил в жестяную кружку воды, подогрел возле печки и достал из пайка банку сгущённого молока. Развёл немного водой.
Бутылочки не было. Он отрезал полоску от чистого платка, смочил молоком и приложил к губам.
Девочка начала сосать. Жадно, торопливо.
— Потише… Тут не столовая.
Молоко потекло по подбородку. Фридрих вытер его большим пальцем.
Девочка тут же схватила этот палец всей ладонью. Он застыл.
Пальцы у неё были такие маленькие, что даже не могли сомкнуться вокруг его пальца.
Фридрих смотрел на эту руку и впервые думал уже не о том, что будет, если ребёнка найдут. А о том, что будет, если она умрёт.
Утром он проснулся от движения возле груди. Ночью, боясь, что девочка замёрзнет, Фридрих спрятал её под шинель.
Теперь она лежала возле него и смотрела. На щеке отпечаталась складка его рубахи.
— Доброе утро, — прошептал он. — Я Фридрих.
Девочка моргнула.
— Очень приятно.
Рядом кашлянул Отто. Фридрих мгновенно прикрыл ребёнка.
— Ты с кем разговариваешь?
— С собой.
— Дурной признак.
— Я знаю.
Отто ушёл. Фридрих заглянул под шинель.
— Видишь, до чего ты меня довела?
После полудня начался обстрел. Второй разрыв поднял перед колонной землю и снег.
Люди бросились в канавы. Фридрих сорвал рюкзак и прижал к груди.
Грохот был такой, что звенело в зубах. Он накрыл ребёнка собой.
— Не бойся.
Очередной взрыв ударил совсем рядом. Фридрих уткнулся лицом в снег.
— Я тоже боюсь.
Когда всё стихло, на дороге лежал Эрнст Мейер. Ещё утром он показывал фотографию невесты и рассказывал, что после войны откроет булочную.
Теперь фотография торчала из его нагрудного кармана.
Фридрих постоял рядом. Потом отошёл за разбитую телегу и открыл рюкзак.
Девочка дышала.
Он закрыл глаза от облегчения. А потом посмотрел на Эрнста.
Ему стало стыдно за эту радость. Но руку от ребёнка он не убрал.
Вечером его подозвал фельдфебель.
— Келлер. Рюкзак сними.
Фридрих медленно стянул один ремень.
— Что там?
— Вещи.
— Покажи.
Фельдфебель протянул руку. И словно именно этого момента девочка ждала все эти дни.
Она заплакала.
Громко.
Рядом кто-то перестал жевать. Отто поднял голову.
Фельдфебель посмотрел Фридриху в глаза.
— Открой.
Фридрих не двигался.
— Я сказал, открой!
Рука легла на клапан.
Фридрих ударил.
Фельдфебель рухнул возле костра. На секунду замер и сам Фридрих.
Потом схватил рюкзак и побежал.
— Келлер!
За спиной выстрелили. Ветка над головой треснула.
Ещё выстрел.
Фридрих бросился между деревьями, споткнулся, едва не упал. Прижал рюкзак рукой и снова побежал.
Не зная куда.
Только дальше.
Когда крики остались далеко, он свалился в снег. Руки тряслись так, что клапан никак не открывался.
Наконец достал девочку.
Она кричала.
Фридрих прижал её к себе.
— Всё… Всё…
Потом нервно рассмеялся.
— Ну вот. Теперь нас точно двое.
Ночь они провели в лесу. Фридрих забрался в старую воронку, набросал веток и завернул ребёнка в шинель.
Под утро девочка перестала есть.
Он коснулся щеки.
— Эй.
Она не отреагировала. Лицо побледнело, губы стали почти бесцветными.
— Нет. Посмотри на меня.
Фридрих растирал её ладошки, дышал на пальцы, прижимал к своей груди.
— Ты только не сейчас.
Голос дрогнул.
— Я из-за тебя фельдфебеля ударил. Бросил часть. По мне свои стреляли.
Он сильнее прижал её к себе.
— Ты понимаешь, сколько неприятностей мне устроила? Так что будь добра, живи.
Прошло несколько минут.
Девочка шевельнулась. Потом всхлипнула.
Фридрих коснулся лбом её волос.
— Вот так…
И только тогда понял, что по его щекам текут слёзы.
Деревню он увидел ближе к полудню. Дым над крышами, колодец, женщина с вёдрами, старик возле поленницы.
Русские.
Фридрих снял каску, оставил винтовку под сосной и пошёл.
Собака залаяла первой. Женщина обернулась.
Ведро упало.
— Немец!
Из домов выбежали люди. Старик поднял ружьё.
Фридрих остановился.
— Не стрелять!
Ружьё смотрело прямо ему в грудь.
Он медленно снял рюкзак. Расстегнул.
И достал ребёнка.
На улице стало тихо.
Женщина возле колодца сделала шаг. На ней был тёмный платок и старый мужской полушубок.
Фридрих протянул девочку.
— Русская.
— Где мать?
Это слово он понял. Показал назад.
— Дом. Огонь.
Покачал головой.
Женщина закрыла рот рукой. Фридрих снова протянул ребёнка.
— Бери, Прасковья, — сказал старик.
Она подошла.
Фридрих переложил девочку ей на руки — и не сразу смог разжать пальцы на краю одеяла.
Прасковья потрогала ребёнку лоб. Фридрих достал почти пустую банку.
— Молоко. Мало.
Показал, как кормил. Хотел сказать ещё многое, но нужных русских слов он не знал.
Тогда показал на Прасковью.
Потом на девочку.
— Мама.
Женщина подняла глаза.
— Мама, — повторил Фридрих.
Прасковья прижала ребёнка крепче. У неё задрожали губы.
Старик опустил ружьё.
— Иди, немец.
Фридрих отступил.
Повернулся.
За спиной девочка заплакала.
Он остановился.
— Тише, маленькая… — услышал голос Прасковьи.
Слов Фридрих не понял. Но голос понял.
И пошёл к лесу.
Не оборачиваясь.
ЧАСТЬ 2
Свои нашли его через два дня. Разбудили ударом сапога в стоге сена.
Фельдфебель оказался жив и уже всё рассказал.
На допросе офицер листал бумаги.
— Ты ударил старшего по званию?
— Да.
— Дезертировал?
— Да.
— Спрятал русского ребёнка, несмотря на приказ?
— Да.
Офицер захлопнул папку.
— Зачем?
Фридрих молчал.
— Я спрашиваю: зачем?
— Она была ребёнком.
— Русским ребёнком.
Фридрих поднял глаза.
— Разве это имеет значение?
Его увели.
Несколько дней он ждал расстрела. Вместо этого Фридриха отправили в штрафное подразделение.
Перед отправкой пожилой капрал бросил ему винтовку.
— Русских детей спасаешь? Посмотрим, сколько теперь сам проживёшь.
Фридрих выжил.
Сам потом не понимал как.
Весной сорок пятого он успел услышать свист снаряда. Потом был белый свет.
Очнулся в госпитале.
Левой ноги ниже колена не было.
Фридрих долго смотрел на ровное одеяло. Повернулся к стене.
И почему-то вспомнил маленькую ладонь, державшую его за палец.
В Баварию он вернулся на костылях. Потом была часовая мастерская.
Семья. Сын. Дочь.
Годы шли.
О русской девочке Фридрих почти никому не рассказывал.
Однажды приятель всё же услышал эту историю.
— Ты действительно дезертировал ради русского ребёнка?
— Да.
— Ради врага?
Фридрих посмотрел на него.
— Тогда покажи мне, чем русский младенец отличается от немецкого.
Приятель не ответил.
А Фридрих всё чаще думал, что девочка, наверное, не выжила. Слишком маленькая.
Слишком слабая.
Слишком холодной была та зима.
Осенью 1965 года почтальон положил перед ним конверт.
— Тебе издалека.
Фридрих увидел советские марки.
Пинцет выпал из пальцев.
Он долго не открывал письмо. Потом всё-таки провёл ножом по краю.
Внутри лежала фотография.
Молодая женщина лет двадцати двух. Тёмные волосы, светлая блузка, едва заметная улыбка.
Фридрих перевернул снимок.
На обороте аккуратными немецкими буквами:
«Анна Соколова. 22 года».
Он начал читать.
«Дорогой господин Келлер.
Я не знаю, как правильно начать. Наверное, с главного.
В январе 1943 года вы спасли мне жизнь».
Фридрих перечитал эти строки.
Потом ещё раз.
Дальше была Прасковья.
Та самая женщина у колодца.
Она выходила девочку, назвала Анной и вырастила как родную. Только много лет спустя рассказала ей про зимний день сорок третьего.
Про молодого немецкого солдата.
Про рюкзак.
Про почти пустую банку сгущённого молока.
И про единственное слово, которое он смог тогда сказать:
«Мама».
Фридрих снял очки. Прижал пальцы к глазам.
Потом продолжил.
Анна искала его почти десять лет. Имя, подразделение, фамилия.
Запросы. Отказы. Ошибочные адреса.
И наконец — Бавария.
Последние строки он перечитал трижды.
«Мама Прасковья перед смертью сказала мне:
“Запомни, Анечка. В тот день тебя спас не немец. Тебя спас человек”.
У меня была родная мать, которую я не помню. У меня была мама, которая меня вырастила.
Но жизнь мне дали дважды.
Второй раз — вы.
Поэтому я не знаю, имею ли право так говорить, но очень хочу.
Вы мой второй отец».
Фридрих положил письмо.
Прижал ладонь ко рту.
И заплакал.
Перед глазами снова была сгоревшая изба. Мёртвая женщина у печи.
Серое одеяло.
Снег.
Почти пустая банка сгущёнки.
Прасковья у колодца.
И крошечная ладонь, державшая его палец.
Двадцать два года.
Всё это время девочка жила.
Ответ он писал три вечера. Первые два листа порвал.
На третьем написал:
«Дорогая Анна.
Я много лет не знал, жива ли ты. Иногда мне снилось, что я открываю рюкзак, а там пусто.
Сегодня я увидел твою фотографию.
Я не был героем. Я очень боялся.
Боялся, когда прятал тебя. Когда бежал.
Когда нёс через лес.
А когда отдавал твоей маме, мне на секунду захотелось забрать тебя обратно. За эти три дня я привык к тому, как ты держалась за мой палец.
Но со мной ты бы погибла.
Спасибо, что нашла меня.
Если ты хочешь называть меня вторым отцом, я не знаю, заслужил ли я это. Но я буду гордиться этим до конца жизни.
Фридрих».
