Имена героев изменены.
Литовская ССР. 17 июня 1983 года.
— Мам, а мне сандалии надеть?
Инга сидела за кухонным столом, подперев голову рукой. Перед ней стояла недопитая чашка чая. В комнате пахло вчерашним табачным дымом и прокисшим пивом.
— Какие ещё сандалии? Иди играй.
— Красненькие. Папа купил.
— Надевай, только отстань.
Трёхлетняя Эгле убежала на крыльцо. Там её уже ждала сестра Лайма. Девочки были близняшками, но похожи только внешне. Лайма — тихая, осторожная. Эгле — непоседа, каких поискать. Они играли в прятки, ловили бабочек, собирали жёлтые цветы возле забора. В доме снова что-то загремело.
— Где деньги, Инга?
Вернулся отец. Йонас работал трактористом в колхозе. Последние недели домой приходил злой и уставший. Сенокос запаздывал, председатель ругался, а жена всё чаще встречала его выпившей.
— Какие деньги? — раздражённо ответила Инга.
— Которые на продукты оставлял.
— Потратила.
— На что?
— Детям молока купила. Хлеба.
Йонас открыл холодильник. Молока не было. Он хлопнул дверцей.
— Опять пропила?
— Не начинай!
— Детей кормить нечем!
— Так заработай побольше!
Эгле стояла за дверью и слушала. Она ещё не понимала, почему родители ссорятся. Знала только, что, когда мама разговаривает таким голосом, лучше не попадаться ей на глаза. Девочка тихонько взяла сестру за руку.
— Пойдём к папиному трактору?
— Мама не разрешала.
— Мы только посмотрим.
Они побежали через огород. За домами начиналось поле. Трава в тот год выросла высокой, местами взрослому человеку по пояс. В лопухах можно было спрятаться так, что никто не найдёт. Эгле любила это место. Здесь пахло летом, стрекотали кузнечики и никто не кричал. Йонас прицепил косилку к трактору уже под вечер. Ему нужно было закончить участок до темноты. Перед тем как завести двигатель, он оглядел поле. Никого не увидел. Девочки играли в стороне, за густыми зарослями лопухов.
— Я прячусь! — крикнула Эгле.
Лайма закрыла глаза ладошками.
— Раз, два, три…
Когда она досчитала до десяти, сестры нигде не было видно. Лайма искала её возле канавы, за кустами, у старого дерева. Потом ей надоело.
— Эгле! Я домой!
Ответа не последовало. Лайма побежала к дому. А Эгле осталась в траве. Она присела возле большого лопуха и увлечённо рассматривала муравья, который тащил куда-то сухую травинку. Трактор приближался. За грохотом двигателя Йонас ничего не слышал. А потом раздался крик. Он резко остановил машину. Выпрыгнул из кабины. Увидел дочь. И упал перед ней на колени.
Косилка отсекла девочке обе ступни.
— Эгле! Господи, Эгле!
Он пытался поднять её, но боялся сделать ещё хуже.
Девочка плакала.
— Папочка… Больно…
Йонас закричал так, что его услышали на другом конце поля.
Первым прибежал председатель колхоза, пожилой Витаутас. Он только взглянул на ребёнка и сразу сдёрнул с себя ремень.
— Ткань давайте! Чистую! Живо!
Подбежали рабочие. Кто-то бросился за машиной, кто-то побежал звать фельдшера. Йонас сидел на земле, повторяя одно и то же:
— Я не видел… Я её не видел…
Председатель схватил его за плечо.
— Йонас! Слышишь меня? Соберись! Дочь спасать надо!
Через несколько минут приехала сельская фельдшер Зофия. Она быстро обработала раны, сделала обезболивающий укол, наложила повязки. Потом потребовала:
— Где ступни?
Йонас непонимающе уставился на неё.
— Что?
— Отсечённые ступни! Где они?
— Там… В траве.
— Найдите! Быстро!
Один из мужчин растерянно спросил:
— А зачем?
Зофия посмотрела на него.
— Может, пришить удастся.
Мужчины переглянулись. Никто не слышал, чтобы такое делали. Но спорить не стали. Вскоре отсечённые ступни принесли. Зофия осторожно завернула их, стараясь сохранить ткани в холоде. В сельском холодильнике нашлась замороженная рыба. Ею обложили свёрток. Тогда никто не думал, насколько странно это выглядит. Все понимали: если существует хотя бы малейший шанс, его нельзя упустить.
В районную больницу девочку везли на колхозной машине. Эгле лежала у Зофии на руках.
— Мама… — едва слышно позвала она.
— Скоро, маленькая. Скоро.
— Мама придёт?
Фельдшер погладила её по волосам.
— Конечно, придёт.
Йонас сидел рядом. Он не плакал. Смотрел на свои руки, испачканные землёй и машинным маслом, и никак не мог поверить, что именно он сделал это со своей дочерью. Ещё утром девочка просила покатать её на тракторе. Он отмахнулся. Сказал: «Не мешай, потом». Теперь готов был отдать всё, лишь бы снова услышать её голос. В больнице врачи боролись за жизнь ребёнка.
Потеря крови, тяжелейшая травма, угроза шока. Молодой доктор Антанас осмотрел сохранённые ступни и велел срочно соединить его с московскими специалистами. Телефонные разговоры тянулись один за другим. Одни врачи сомневались. Другие говорили, что время потеряно. Третьи просили уточнить состояние тканей.
Наконец из Москвы ответили:
— Везите.
Началась невероятная по тем временам операция, в которой участвовали не только медики. В аэропорту готовили самолёт Ту-134.
Диспетчеры меняли планы полётов. Водители скорой помощи дежурили у машин. По телефону разыскивали специалистов, которых предстояло среди ночи собрать в операционной. Маленькая девочка ещё не знала, сколько людей теперь думают о ней.
Она лежала с закрытыми глазами. А рядом стояла её мать.
Инга приехала в больницу поздно, когда всё самое страшное уже произошло.
— Дочка… — прошептала она.
Эгле не ответила. Инга дотронулась до её щеки и вдруг заплакала. Она любила своих детей. Во всяком случае, сама была в этом уверена. Но любовь давно уступала место усталости, раздражению и бутылке, которая всё чаще оказывалась важнее любого домашнего дела.
Сейчас Инга испугалась по-настоящему.
— Только бы жила, — повторяла она. — Только бы жила…
Москва. Ночь на 18 июня.
Молодой хирург Георгий Кипиани спал, когда зазвонил телефон. Жена сняла трубку.
— Гера, тебя из больницы.
Он сел на кровати, нащупал очки.
— Слушаю.
Через минуту сон как рукой сняло. Трёхлетняя девочка. Обе ступни отсечены. Ребёнка срочно везут из Литвы.
— Сколько прошло времени?
Георгий выслушал ответ.
— Состояние тканей?
Потом сказал:
— Готовьте операционную. Я выезжаю.
Жена стояла рядом.
— Что случилось?
— Ребёнка привезут. Надо попытаться пришить ступни.
— Обе?
— Обе.
Она молча подала ему рубашку.
— Ты сможешь?
Георгий остановился. Таких операций в СССР ещё не выполняли. Нужно было соединить мельчайшие сосуды, нервы, мышцы, сухожилия. Малейшая ошибка могла уничтожить надежду.
— Не знаю, — ответил он. — Но попробовать обязан.
Самолёт летел сквозь ночь. В салоне почти не было пассажиров. На носилках лежала маленькая Эгле. Рядом медики следили за её состоянием. На соседнем сиденье находился свёрток с отсечёнными ступнями, окружённый пакетами с мороженой рыбой. Командир экипажа знал, насколько дорог каждый час. Для самолёта освободили воздушный коридор. В московском аэропорту уже ждала скорая помощь. А в больнице Георгий Кипиани нервно ходил вдоль коридора. Он собрал маленькую команду.
Операционная сестра Лида приехала, хотя утром ей предстоял экзамен. Доктор Николай оставил дома больного сына. Анестезиолога разыскали среди ночи. Не хватало инструментов. Не сразу нашли необходимый микроскоп.
Кто-то из старших врачей сказал:
— Георгий, ты хоть понимаешь, на что замахнулся?
— Понимаю.
— А если ничего не получится?
Хирург посмотрел на часы.
— Тогда будем знать, что хотя бы попытались.
Когда девочку наконец привезли, с момента трагедии прошло около двенадцати часов. Георгий увидел крошечное тело, почти терявшееся на носилках.
— Ступни где?
Ему показали свёрток. Он осмотрел ткани и помрачнел. Они были сильно переохлаждены. Шансов оставалось немного. Но он всё-таки сказал:
— Начинаем.
Операция продолжалась девять часов. Георгий работал под микроскопом, соединяя мельчайшие сосуды. Руки должны были двигаться совершенно точно. Нельзя было торопиться. Нельзя было отвлекаться. Нельзя было думать о том, что будет, если ничего не получится. На четвёртом часу помощники уже едва держались от усталости. Сам Георгий давно перестал чувствовать голод.
Иногда он на несколько секунд выпрямлялся, разминал затёкшие пальцы и снова склонялся над операционным столом.
Время от времени смотрел на маленькое лицо девочки. И думал о том, что где-то у неё дома наверняка лежит любимая кукла.
Что она ещё должна пойти в школу, научиться кататься на велосипеде, однажды надеть красивое платье.
Должна. Лишь бы удалось восстановить кровоток. Когда были наложены последние швы, Георгий осторожно коснулся ступней.
Они теплели. Он проверил ещё раз. Кровь поступала в ткани. Хирург позвал коллегу.
— Посмотри.
Тот наклонился. Несколько секунд молчал.
— Пошла…
Георгий медленно выдохнул. Обе ступни удалось пришить. Впереди оставалось много опасностей, и никто ещё не мог обещать полного выздоровления. Но невозможное уже произошло.
Инга сидела в больничном коридоре. На коленях у неё лежали красные сандалии дочери. Те самые, купленные Йонасом незадолго до беды. Она взяла их из дома, когда собиралась в Москву. Зачем — сама не знала. Может быть, потому, что отчаянно хотела верить: однажды Эгле снова их наденет. Когда из операционной вышел Георгий, Инга вскочила.
— Доктор!
Он остановился.
— Операция закончилась.
— Она жива?
— Жива.
Инга закрыла лицо руками.
— А ножки?
— Нам удалось восстановить кровообращение. Теперь нужно ждать.
— Значит, будет ходить?
Георгий устало посмотрел на неё.
— Я пока не могу этого обещать.
Женщина заплакала. А он пошёл обратно в отделение. Врачи сделали только первый шаг. Теперь предстояло помочь девочке сделать свои.
В больнице Эгле провела всё лето. Сначала были перевязки, уколы, болезненные процедуры. Потом началось восстановление.
Физиотерапевт Анна Сергеевна занималась с девочкой по нескольку раз в день.
— Давай, Эгле, ещё немножечко.
— Не хочу!
— Знаю, что не хочешь.
— Больно!
— Потерпи, солнышко.
Девочка сердито отворачивалась. Но потом снова протягивала ножку. Она была упрямой. Очень. И именно это упрямство помогало ей выдерживать процедуры, от которых даже взрослые не всегда могли удержаться от слёз. Мать находилась рядом, но часто сидела в стороне, глядя в окно. Медсёстры замечали: когда Эгле плакала, Инга не всегда подходила.
Однажды девочка протянула к ней руки:
— Мама, посиди со мной.
— Я же здесь.
— Рядом…
Инга вздохнула, отложила журнал.
— Эгле, ну ты уже большая девочка. Потерпи.
Медсестра Лида, проходившая мимо, остановилась. Подошла к кровати, взяла малышку за руку.
— А я с тобой посижу. Хочешь?
Эгле кивнула. Инга ничего не сказала. Только отвернулась к окну.
В конце августа произошло ещё одно чудо. Девочку впервые поставили на ноги. Она крепко держалась за руки Анны Сергеевны.
— Страшно? — спросила женщина.
Эгле отрицательно покачала головой. Но пальцы её побелели от напряжения.
— Ну давай. Один шажочек.
Девочка осторожно переставила правую ногу. Потом левую. Замерла.
— Получилось?
— Получилось!
У двери стоял Георгий. Эгле заметила его и радостно закричала:
— Гера! Смотри!
Она попыталась сделать ещё один шаг. Анна Сергеевна поддержала её.
— Не спеши!
Но Эгле уже смеялась. Она шла. Неуверенно, медленно, с чужой помощью. Но на собственных ногах. Георгий отвернулся к окну.
Ему понадобилось несколько секунд, чтобы справиться со слезами. За свою врачебную жизнь он ещё не раз будет вспоминать эту минуту.
В сентябре Эгле вернулась домой. Её встречали всем колхозом. Цветы, фотографы, журналисты, люди с фотоаппаратами.
На крыльце сельсовета стоял председатель, рядом — фельдшер Зофия. Когда девочку подвели к ней, старая женщина обняла малышку и расплакалась.
— Ходишь, голубушка… Ходишь!
Эгле улыбнулась.
— А мне доктор разрешил!
Зофия поцеловала её в макушку.
В тот день казалось, что счастливее истории на свете не бывает. Но праздник закончился. Журналисты уехали. Люди разошлись по домам. И Эгле снова оказалась в старой кухне, где пахло табачным дымом, а на столе стояла бутылка. Первые недели девочка ещё пыталась показывать родителям всё, чему научилась в больнице.
— Мама, смотри!
Она вставала возле стула, осторожно переставляла ноги.
— Вот так надо. Анна Сергеевна говорила каждый день.
Инга мельком взглянула.
— Молодец.
— А ты меня подержишь?
— Некогда. Мне картошку чистить.
Эгле ждала. Потом сама держалась за спинку стула. Упражнения были трудными. Ноги быстро уставали, порой сильно болели.
В Москве ей помогали, хвалили даже за маленькое движение. А дома никто не считал её шаги. К Новому году стали приходить посылки. Со всего Советского Союза. Плюшевые медведи, куклы, красивые платья, карандаши, книжки. В каждом свёртке лежало письмо. «Дорогая Эгле! Поправляйся скорее!» «Пусть твои ножки больше никогда не болят!» «Мы с внучкой очень за тебя переживали». Девочка радовалась каждой игрушке. Особенно полюбила большую куклу с голубыми глазами. Назвала её Марите.
Каждый вечер укладывала рядом с собой, укрывала платочком и говорила:
— Не бойся. Я здесь.
А однажды утром кукла исчезла. Эгле обыскала всю комнату.
— Мама, где Марите?
— Нет её.
— Как нет?
— Отдала.
— Кому?
— Людям.
Девочка растерянно посмотрела на мать.
— А зачем?
Инга раздражённо поставила чашку.
— Эгле, не приставай. У тебя игрушек полный дом!
— Но она моя…
— Ничего страшного. Другую подарят.
В тот вечер девочка долго сидела на кровати. Лайма принесла ей своего старого зайца, у которого не хватало одного уха.
— На, возьми.
Эгле покачала головой.
— Это твой.
— Ну и что? Я тебе даю.
Сестра легла рядом. Они укрылись одним одеялом. И впервые Эгле рассказала Лайме, как ей страшно в больнице по ночам.
— А вдруг опять увезут? — спросила сестра.
— Не знаю.
— Я тогда тоже поеду.
Эгле обняла её.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Они заснули, держась за руки.
Игрушки продолжали исчезать. Сначала куклы. Потом большая коробка с конструктором. Потом красивое платье, которое прислала незнакомая женщина из Ленинграда. Соседка однажды увидела, как Инга продаёт детские вещи возле магазина.
— Это же Эгле подарили?
— Ну и что?
— Как же можно? Люди от души прислали.
Инга дёрнула плечом.
— Мне детей кормить нечем!
Но соседка знала, на что уходят деньги. В деревне это уже ни для кого не было секретом. Йонас тоже стал чаще выпивать.
После случившегося он будто постарел на десять лет. В первое время почти не разговаривал. Потом начал срываться.
Однажды Эгле попросила его помочь ей пройти по двору. Он сидел за столом, перед ним стоял стакан.
— Папа, пойдём?
— Куда?
— Походим. Мне надо тренироваться.
Йонас тяжело посмотрел на дочь.
— Иди к матери.
— Мама занята.
— Значит, потом.
Девочка постояла.
— Пап, ну чуть-чуть.
Он ударил ладонью по столу.
— Да что ты ко мне пристала?! Мало мне из-за тебя досталось?!
Эгле вздрогнула.
— Из-за меня?
Йонас осёкся. Несколько секунд смотрел на неё. Потом отвернулся.
— Иди, сказал.
Она ушла. Больше в тот день не просила.
Соседи всё чаще замечали, что девочки предоставлены сами себе. В доме бывало нечего есть. Инга могла не вставать до обеда, а потом весь вечер ругаться на детей. Йонас возвращался поздно. Эгле пропускала необходимые упражнения, и её ноги начинали болеть сильнее. Врач, осмотревший девочку во время очередной поездки на лечение, нахмурился.
— Кто занимается с ребёнком дома?
Инга поправила платок.
— Занимаемся.
— Каждый день?
— Конечно.
Доктор посмотрел на Эгле.
— Покажи, как ты ходишь.
Девочка медленно прошла несколько шагов. Он внимательно наблюдал за её движениями. Потом снова повернулся к матери.
— Ей нужна постоянная помощь. Если вы не будете выполнять рекомендации, мы потеряем часть того, чего удалось добиться.
Инга вспыхнула.
— Да я что, совсем плохая мать?!
Врач устало снял очки.
— Я говорю не о вас. Я говорю о здоровье вашей дочери.
Но дома ничего не изменилось.
Однажды утром к ним приехала женщина из районного отдела народного образования. С ней была та самая фельдшер Зофия. Эгле сидела на крыльце, осторожно раскачивая ногами.
— Здравствуй, маленькая, — сказала Зофия.
— Здравствуйте.
— Как ножки?
— Ходят.
— Молодец.
Женщина присела рядом.
— А мама дома?
Эгле кивнула.
— Спит.
— А папа?
— На работе.
— Ты завтракала?
Девочка подумала.
— Лайма хлеб давала.
Женщина переглянулась с фельдшером. В доме было душно. На столе стояли грязные тарелки, под лавкой валялись пустые бутылки. Инга вышла из комнаты недовольная.
— Что вам надо?
Разговор получился долгим. И неприятным. Обсуждали детей, лечение, выпивку, отсутствие ухода. Инга кричала, что никто не имеет права вмешиваться в её семью. Йонас, которого вызвали с работы, угрюмо молчал. Когда заговорили о том, что ребёнку, возможно, придётся жить отдельно от родителей, он вдруг поднял голову.
— Забирайте, раз такие умные. Только потом не говорите, что мы сами отдали.
Зофия посмотрела на него.
— Йонас, опомнись. Это ведь твоя дочь.
Он не ответил. Эгле слышала разговор из соседней комнаты. Она сидела на полу рядом с Лаймой.
— Меня опять в больницу? — шёпотом спросила она.
Лайма крепче взяла её за руку.
— Не знаю.
— А тебя?
Сестра молчала. Эгле заплакала. Ей было страшно. Не потому, что дома всегда было хорошо. Просто другого дома она не знала.
Вскоре Эгле снова отправили на лечение. Потом был санаторий. Потом ещё одна больница. Из-за сложной травмы девочке требовались постоянные осмотры и повторные операции. Одна нога росла немного иначе, чем другая. Нужно было терпеть боль, носить специальные приспособления, заново учиться правильно ходить. Постепенно больничные палаты стали для Эгле привычнее родных стен. Она знала запах лекарств. Знала, когда разносят обед. Знала, какая медсестра добрая, а какая ворчит, если долго не спать. И очень хорошо знала, что такое ждать. Ждать письма. Ждать приезда. Ждать, когда кто-нибудь скажет:
— Эгле, собирайся. За тобой приехали.
Иногда приезжала мать. Привозила яблоки, сидела недолго, жаловалась на хозяйство.
Однажды девочка спросила:
— Мам, а можно я домой на каникулы?
Инга вздохнула.
— Не знаю. У тебя лечение.
— Я могу приезжать обратно.
— Посмотрим.
— А Лайма меня ждёт?
— Ждёт, конечно.
— А ты?
Мать поправила сумку.
— Ну что ты за вопросы задаёшь? Мне уже пора, автобус уйдёт.
Эгле не стала больше спрашивать. Когда Инга ушла, девочка подошла к окну. Смотрела, как мать торопливо идёт к остановке, и всё надеялась, что та хотя бы раз обернётся. Не обернулась.
Шли годы. Наконец стало ясно, что возвращать Эгле в прежние условия нельзя. Родители не могли обеспечить ей ни необходимого лечения, ни нормального ухода. После вмешательства органов опеки их лишили родительских прав в отношении девочки.
Но найти новую семью оказалось непросто. Одно дело — пожалеть ребёнка, историю которого знает вся страна.
Совсем другое — принять в свой дом девочку со сложными последствиями травмы, которой ещё много лет понадобятся врачи и лечение. Одна семья отказалась. Другая долго сомневалась. Третья сказала, что не справится. Эгле ничего об этом не рассказывали.
Но дети иногда понимают гораздо больше, чем думают взрослые. Она замечала, как незнакомые женщины приходят поговорить с врачами. Как смотрят на неё. Как спрашивают, сможет ли она полностью поправиться. А потом уходят.
Однажды Эгле сказала медсестре:
— Я, наверное, слишком дорогая.
Та удивилась.
— В каком смысле?
— Меня всё время лечить надо. Лекарства покупать.
Медсестра опустилась перед ней на корточки.
— Кто тебе такое сказал?
Эгле пожала плечами.
— Сама поняла.
Женщина обняла девочку. Но ответить ей было нечего.
София Адомайтене работала учительницей литературы. Её муж Казимир преподавал математику. Они жили в небольшом районном городке, в доме с садом, где каждую весну цвели яблони. Детей у них не было. Однажды София увидела по литовскому телевидению сюжет об Эгле. Девочка сидела на больничной кровати, держа в руках старого плюшевого зайца.
Говорила тихо, немного смущалась камеры. А журналист рассказывал о необыкновенной операции и трудной судьбе ребёнка, для которого теперь искали семью. София долго сидела перед телевизором. Потом выключила его.
— Казимир…
Муж поднял голову от газеты.
— Что?
— Ты видел девочку?
— Видел.
— Как думаешь, мы могли бы?..
Она не договорила. Казимир снял очки.
— София, ей ведь лечение нужно будет. Больницы. Поездки.
— Знаю.
— И девочка уже большая. У неё свой характер.
— Знаю.
Он посмотрел на жену.
— Ты серьёзно?
София кивнула. Казимир встал, подошёл к окну. Долго смотрел на сад.
Потом сказал:
— Надо сначала с врачами поговорить. Узнать, что ей потребуется.
На следующий день они начали собирать документы.
Эгле было уже почти десять, когда она впервые приехала в дом Адомайтисов. София приготовила пирог. Казимир поставил возле кровати небольшой письменный стол. На подоконнике стояла герань.
— Это твоя комната, — сказала София.
Эгле огляделась. На кровати лежало красивое покрывало. В шкафу аккуратно висели новые вещи.
— А где остальные дети?
— Какие дети?
— Которые здесь живут.
София улыбнулась.
— Здесь только мы с Казимиром.
Эгле не поверила.
— И всё?
— И ты теперь.
Девочка помолчала.
— А надолго?
София почувствовала, как сжалось сердце. Но ответила спокойно:
— Насовсем, если ты захочешь.
Эгле не бросилась ей на шею. Не заплакала от счастья. Она просто поставила свою сумку возле кровати и спросила:
— А можно вещи пока не распаковывать?
София кивнула.
— Конечно.
В тот вечер они пили чай на кухне. Казимир рассказывал о школе, спрашивал, какие предметы девочка любит. Эгле отвечала коротко. К пирогу почти не притронулась. Ночью София услышала тихий плач. Приоткрыла дверь. Эгле сидела на кровати.
— Что случилось, милая?
Девочка быстро вытерла лицо.
— Ничего.
София присела рядом.
— Домой хочешь?
Эгле долго молчала. Потом спросила:
— А Лайма ведь осталась там?
— Да.
— Она моя сестра. Мы вместе родились.
— Я знаю.
— А почему её не забрали?
София не стала придумывать объяснений, которые девочка всё равно почувствовала бы ложными.
— Я не могу ответить за всех взрослых, Эгле.
Девочка сжала край одеяла.
— Она теперь одна.
— У неё есть родные. И мы постараемся помочь вам общаться.
— А если она меня забудет?
София обняла её за плечи.
— Ты же её не забудешь.
Эгле покачала головой.
— Никогда.
— Вот и она тебя не забудет.
Девочка осторожно прислонилась к ней. София сидела рядом, пока та не уснула.
С привыканием к новой семье всё оказалось непросто. Эгле вздрагивала, когда кто-нибудь громко разговаривал. Прятала под подушкой конфеты. Сначала не просила ничего, даже если очень хотелось. Однажды София обнаружила в шкафу несколько сухих кусков хлеба.
— Эгле, зачем ты их спрятала?
Девочка покраснела.
— Просто так.
— Они ведь испортятся.
— Я потом съем.
София посмотрела на неё и всё поняла. Не стала ругать. Просто сказала:
— У нас на кухне всегда будет хлеб. Если захочешь есть, бери. Спрашивать не нужно.
Эгле недоверчиво посмотрела на неё.
— Даже ночью?
— Даже ночью.
Через несколько дней хлеб из шкафа исчез. Больше девочка его не прятала. А однажды произошло то, чего София ждала несколько месяцев. Она чистила картошку, когда Эгле заглянула на кухню.
— Мам…
София замерла.
Девочка тоже растерялась.
— Ой… Я случайно.
София осторожно положила нож.
— Ничего страшного.
— Я хотела спросить, можно Лайме письмо написать?
— Конечно, можно.
Эгле потопталась у двери. Потом тихо добавила:
— А ты мне поможешь?
— Помогу, доченька.
И только когда девочка убежала за тетрадью, София позволила себе заплакать.
В новой семье Эгле продолжала лечиться. Были новые операции, долгие месяцы восстановления, специальные упражнения.
Казимир возил её в больницы. София училась делать массаж и следила, чтобы дочь не пропускала занятия.
Иногда Эгле сердилась.
— Надоело! Не буду больше!
— Хорошо, — спокойно отвечала София. — Десять минут отдохнёшь и продолжим.
— А если не захочу?
— Всё равно продолжим.
— Ты строгая!
— Ужасно.
Эгле фыркала. Но через десять минут возвращалась. Она училась жить не только со своими шрамами, но и с воспоминаниями.
Однажды в школе девочка назвала её хромоножкой. Эгле вернулась домой, швырнула портфель и расплакалась.
— Ненавижу свои ноги!
София села рядом.
— Почему?
— Потому что все нормальные, а я нет!
— Кто тебе такое сказал?
— Все видят!
София обняла её.
— Послушай меня. Ты можешь злиться, плакать, обижаться. Но твои ноги ни в чём не виноваты.
Эгле уткнулась ей в плечо.
— Я хочу, чтобы они были как у всех.
— Понимаю.
— Не понимаешь!
— Наверное, не до конца. Но я могу быть рядом, пока тебе тяжело.
Девочка долго плакала. А потом спросила:
— Мам, а ты меня всё равно любишь?
София даже растерялась.
— Конечно!
— Даже когда я кричу?
— Даже тогда.
— А если двойку получу?
— Будем разбираться с двойкой.
— А если две?
София рассмеялась.
— Эгле, ты сейчас торгуешься или проверяешь?
Девочка впервые за весь вечер улыбнулась.
Годы шли. Эгле выросла. Окончила школу, получила образование, начала самостоятельную жизнь. Позже переехала в Германию.
Вышла замуж. У неё появилась дочь. Иногда ноги болели после долгой ходьбы. Приходилось подбирать удобную обувь, беречься от перегрузок. Но она ходила. Работала. Гуляла. Ездила на велосипеде. Делала самые обыкновенные вещи, которые большинство людей даже не замечают. Она редко рассказывала о своём детстве. Особенно о родителях. Со временем научилась спокойно произносить слово «отец», не вспоминая каждый раз поле. На мать долго не могла сердиться. Потом поняла, что сердится. И перестала заставлять себя изображать чувства, которых не было.
Однажды взрослая Эгле приехала в родную деревню. Возле старого дома её встретила Лайма. Сёстры долго обнимались. Потом сидели на крыльце, пили чай и вспоминали детство.
— Помнишь наши прятки? — спросила Лайма.
Эгле кивнула.
— Помню.
— Я тогда ушла домой. Думала, ты за мной придёшь.
Сестра опустила голову.
— Я столько лет об этом думала…
Эгле взяла её за руку.
— Лайма, нам было по три года.
— Знаю.
— Мы были маленькие.
Лайма заплакала. Эгле обняла её. И они долго сидели рядом. За огородом всё так же росла высокая трава. Только трактора уже давно не было.
Доктор Георгий Кипиани к тому времени тоже жил далеко от Москвы. Он стал известным хирургом. Провёл множество сложнейших операций. Но одну маленькую пациентку помнил всю жизнь. Иногда они созванивались.
— Ну что, Эгле, как твои ноги?
— Ходят, доктор!
— Молодцы.
— А знаете, я теперь сама мама.
— Да ты что!
— Представляете?
Он смеялся. Для него она всё ещё оставалась той трёхлетней девочкой, которая когда-то лежала на огромном операционном столе.
Однажды Эгле сказала ему:
— Я долго думала, что вы спасли мне жизнь.
— Ну, не я один. Нас много было.
— Я знаю. Но теперь понимаю, что вы дали мне гораздо больше.
— Что же?
Она посмотрела в окно. Во дворе дочка пыталась научиться ездить на двухколёсном велосипеде. Муж придерживал сиденье, девочка смеялась и требовала отпустить её.
— Вы дали мне возможность прожить свою жизнь. Вот эту, обыкновенную.
Георгий долго молчал. Потом сказал:
— Ради этого мы тогда и работали.
Из двора донеслось:
— Мама! Иди сюда!
Эгле улыбнулась.
— Доктор, простите. Мне бежать надо.
— Беги, конечно.
Она уже собиралась положить трубку, но вдруг вспомнила ещё кое-что.
— А знаете, меня ведь потом ещё одна семья спасла.
— Знаю, Эгле.
— София и Казимир. Мои родители.
Она произнесла последние слова спокойно, без всяких пояснений. Георгий понял.
— Хорошие люди?
— Очень.
— Значит, тебе повезло.
Эгле улыбнулась.
— Да. С людьми мне действительно повезло.
Она вышла во двор. Дочь стояла возле велосипеда.
— Мам, ну где ты? Я уже научилась!
— Показывай!
Девочка оттолкнулась ногой и покатилась по дорожке. Сначала неуверенно, потом быстрее.
— Мама! Смотри!
Эгле пошла следом. Потом побежала. Немного неровно, осторожно ставя ноги. Но побежала. Дочка звонко рассмеялась:
— Догоняй!
И Эгле прибавила шаг. Ветер трепал ей волосы. Где-то во дворе лаяла собака. На соседнем участке мужчина поливал цветы.
Обычный вечер. Обычная семья. Ничего особенного.
Вечером Эгле позвонила пожилой Софии.
— Мам, привет!
— Здравствуй, доченька. Как вы там?
— Хорошо. Малая сегодня сама на велосипеде поехала.
— Ну надо же! Поздравь её от меня.
— Обязательно.
— А ты как? Ноги не болят?
— Нет, мам. Всё хорошо.
София помолчала.
— Ты не уставай там. Береги себя.
Эгле улыбнулась.
Сколько бы ей ни было лет, мама всё равно спрашивала одно и то же. Хорошо ли она поела. Тепло ли оделась. Не болят ли ноги.И почему-то именно эти самые обыкновенные вопросы всегда согревали её сильнее любых красивых слов.
— Мам…
— Что, доченька?
— Спасибо тебе.
— За что?
Эгле посмотрела на свою дочь, уснувшую на диване с книжкой в руках.
— За всё.
София тихонько рассмеялась.
— Глупая ты моя. Завтра позвони, ладно? Расскажешь, как девочка катается.
— Позвоню, мам.
Она положила трубку. Подошла к дивану, осторожно подняла спящую дочь на руки и понесла в детскую. Девочка сонно шевельнулась.
— Мамочка…
— Я здесь.
— Ты не уйдёшь?
Эгле остановилась. Когда-то она сама задавала этот вопрос. И слишком часто оставалась без ответа. Она прижала дочь к себе.
— Нет, солнышко. Я никуда не уйду.
И отнесла её в кроватку. За окном медленно темнело. А в доме было тихо, тепло и спокойно. Так, как и должно быть там, где живёт маленький ребёнок.
От автора: Рассказ основан на реальном спасении трёхлетней Расы Прасцевичюте в июне 1983 года. После уникальной операции девочка смогла ходить, однако впоследствии пережила тяжёлые семейные обстоятельства и обрела приёмную семью. Имена изменены, диалоги и бытовые сцены художественно воссозданы.
Читайте ещё: — Если ты сейчас выйдешь за эту калитку вместе с ним, обратно не приходи. Отец говорил негромко.
Читайте сейчас:
Бесплатные открытки
Загружаем истории…