— Мам, я быстро! Только хлеб куплю и обратно!
— Дашенька, возьми белый, нарезной! И не задерживайся, солнышко!
Дверь хлопнула.
Вера Андреевна даже не вышла в прихожую. Стояла у плиты, помешивала подливу и думала, что завтра надо встать пораньше, успеть погладить дочери платье.
Она ещё не знала, что следующие двенадцать лет будет вспоминать каждое слово этого разговора.
И больше всего жалеть о том, что не вышла проводить.
Даше было семнадцать. Единственная дочь, поздний, долгожданный ребёнок.
Отец, Николай Петрович, работал начальником цеха на заводе. Мать — врачом в городской поликлинике.
Жили хорошо. Не богачи, конечно, но на дочери никогда не экономили.
Вера Андреевна порой ворчала, что отец слишком балует Дашку.
— Коля, зачем ей третьи сапоги?
— А потому что глаза у неё твои. Как посмотрит — всё, пропал я.
Даша смеялась, обнимала отца за шею.
— Папочка, ты у меня самый лучший!
А он и правда ради неё готов был на всё.
Через день предстоял выпускной.
Платье купили за месяц. Нежно-голубое, с тоненьким поясом и маленькими жемчужными пуговицами на спине.
Даша примеряла его, наверное, раз двадцать.
— Мам, ну красиво же?
— Красиво, доченька.
— А если я причёску повыше сделаю?
— Делай.
— А вдруг дождь?
— Дашка, ну не могу же я тебе погоду заказать!
Обе расхохотались.
В пятницу Вера Андреевна отпросилась с работы пораньше. Купила мясо, клубнику, любимые дочери пирожные.
Николай должен был вернуться поздно — на заводе задерживали оборудование.
К ужину не оказалось хлеба.
Магазин находился в соседнем доме.
Даша накинула джинсовую куртку, сунула ноги в кроссовки.
— Я мигом!
Она ушла в половине седьмого.
В семь мать позвонила на её мобильный.
Телефон был недоступен.
В половине восьмого вышла во двор.
В восемь Николай уже бегал по соседним улицам.
В девять они обзвонили всех одноклассников.
В одиннадцать написали заявление в милицию.
А к утру Вера Андреевна перестала чувствовать ноги.
На следующий день в школе гремела музыка.
Девочки в красивых платьях фотографировались с учителями, мальчишки неловко поправляли галстуки.
А на третьем этаже обычной девятиэтажки висело нежно-голубое платье.
Вера Андреевна сидела перед ним на полу.
Она не плакала.
Просто смотрела.
И всё время повторяла:
— Ну куда же ты, девочка моя? Куда же ты пошла?
Первые месяцы они почти не спали.
Николай объездил больницы, морги, вокзалы. Расклеивал объявления. Проверял каждую женщину, которую кто-нибудь будто бы видел похожей на Дашу.
Однажды среди ночи позвонили.
— Вашу дочь видели на автовокзале. Приезжайте скорее!
Он поехал за двести километров.
Вернулся через сутки.
Молча снял обувь, прошёл на кухню и сел.
— Коля?
Он покачал головой.
Вера Андреевна поставила перед ним чай.
Руки у неё дрожали.
— Ничего. Найдём.
Муж посмотрел на неё.
— Вер, а если она уже…
— Не смей!
Впервые за двадцать лет она закричала на него так, что соседи услышали.
— Не смей мне этого говорить!
Потом бросилась к мужу, обняла его за плечи и заплакала.
Николай сидел неподвижно.
Только гладил её по спине.
А Даша была жива.
В тот вечер, когда она переходила дорогу возле магазина, её сбила машина.
За рулём сидел молодой парень. Он выскочил, увидел девушку на асфальте и перепугался.
Даша была без сознания, но дышала.
Парень кое-как усадил её на заднее сиденье и поехал в сторону больницы.
По дороге позвонил отцу.
— Пап, я человека сбил!
— Насмерть?
— Не знаю… Дышит вроде.
— Ты пил?
Парень молчал.
— Ясно. Слушай меня внимательно. В больницу не суйся. Вызовут милицию, возьмут кровь — и всё, сядешь. Остановись где-нибудь, вызови скорую и уезжай.
— Пап, а если она умрёт?
— Делай, что говорю!
Но сын оказался ещё трусливее отца.
Он испугался оставлять девушку возле города. Решил отвезти подальше, чтобы никто не связал её с ним и его машиной.
Через два часа свернул с трассы на лесную дорогу.
Там, возле старого моста, вытащил Дашу из машины и оставил на траве.
Постоял несколько секунд.
Потом сел за руль и уехал.
Дашу нашли только на следующее утро.
Тамара Степановна возвращалась из леса с корзинкой трав, когда заметила возле дороги что-то светлое.
Подошла ближе.
Девушка.
Лежала на боку, волосы слиплись от засохшей крови.
— Господи Иисусе…
Старушка опустилась на колени.
Прислушалась к дыханию.
Живая!
Тамаре Степановне было шестьдесят четыре года. Жила она в крошечной деревушке, затерянной среди лесов. Всего одиннадцать домов, да и те не все жилые.
До ближайшего большого села — километров двадцать по разбитой дороге. Телефона в деревне не было. После дождей проехать туда мог разве что трактор.
Тамару в округе называли знахаркой.
Она знала лечебные травы, принимала роды у коров, помогала соседям при разных хворях. Когда-то училась на медсестру, но после смерти мужа вернулась в родительский дом и больше никуда не уезжала.
Увидев девушку, старушка побежала за соседом.
Вдвоём они осторожно перенесли Дашу на телегу и отвезли к Тамаре.
Женщина понимала, что девушке нужна больница. Но дороги размыло, связи не было, а Даша едва дышала.
Тамара осталась возле неё.
Промывала раны, меняла повязки, не отходила от постели.
Первые дни девушка почти не приходила в себя.
Старушка боялась засыпать.
Сидела рядом, прислушивалась к дыханию.
— Только живи, девонька. Не знаю, чья ты, откуда… Только не умирай у меня.
На пятый день Даша открыла глаза.
— Где я?
Тамара Степановна перекрестилась.
— Господи, очнулась!
— Что… случилось?
— Нашла я тебя в лесу, милая. Раненую.
Даша хотела приподняться, но застонала от боли.
— Лежи, лежи. Вылечимся сначала.
Через несколько дней она уже могла сидеть.
А потом Тамара задала вопрос, на который девушка так и не сумела ответить.
— Как же тебя зовут, доченька?
Даша растерянно посмотрела на неё.
— Не знаю.
— Ну а где живёшь?
— Не помню.
— Родители есть?
Девушка задумалась.
И вдруг заплакала.
— Наверное, есть… Только я их не помню.
Тамара Степановна погладила её по голове.
— Ну ничего. Не плачь. Может, ещё вспомнишь.
Но память не возвращалась.
Прошла неделя.
Месяц.
Полгода.
Девушка научилась заново жить обычной жизнью, но ничего не могла рассказать о себе.
Иногда ей снились какие-то лица.
Женщина у окна.
Мужчина, который смеётся и поднимает её на руки.
Но проснувшись, она не могла вспомнить даже их имён.
Тамара называла её Надей.
— Ты теперь моя Надежда. А то одной мне совсем худо стало.
Сначала старушка пыталась узнать, откуда появилась девушка.
Расспрашивала жителей соседних деревень, показывала её тем, кто приезжал за травами.
Никто Надю не узнавал.
А о пропавшей выпускнице, которую искали в другой области, здесь никто даже не слышал.
Постепенно поиски прекратились.
Тамара Степановна боялась оставлять девушку одну. Да и сама Надя никуда не рвалась.
Куда ехать, если не знаешь даже, из какого ты города?
Однажды вечером девушка спросила:
— Баб Тома, а вдруг меня дома ждут?
Старушка отложила вязание.
— Может, и ждут, милая.
— А вдруг мама есть?
— Конечно, может быть.
— И она плачет?
Тамара не нашлась что ответить.
Надя долго молчала.
— Знаешь, мне иногда снится, будто женщина зовёт меня. А я бегу к ней, бегу… Только лица не вижу.
Старушка пересела к ней поближе.
— Придёт время, вспомнишь.
— А если нет?
— Тогда будешь жить. Нельзя же всё время только ждать.
Надя положила голову ей на колени.
— Ты только меня не выгоняй, ладно?
— Глупая ты девка. Куда ж я тебя выгоню?
И погладила по волосам.
Так прошли годы.
Надя научилась вести хозяйство, собирала с Тамарой Степановной травы, помогала в огороде.
В деревне её любили.
Тихая, добрая, работящая.
Только чужих людей побаивалась и старалась прикрывать волосами шрам возле виска.
Когда ей было примерно двадцать четыре, в соседнем посёлке появился новый фельдшер.
Звали его Павел.
Он познакомился с Надей, когда приехал проведать заболевшую Тамару Степановну.
Потом стал приезжать чаще.
То лекарств привезёт.
То продуктов.
То предложит помочь с дровами.
Однажды Надя спросила:
— Паша, а тебе не страшно со мной встречаться?
— С чего бы?
— Ты ведь даже не знаешь, кто я.
Он улыбнулся.
— Зато знаю, какая ты.
— А вдруг у меня где-нибудь муж есть?
Павел помолчал.
— Если вспомнишь, будем разбираться. Только я почему-то уверен, что ты никого не бросала.
Она долго смотрела на него.
— Почему?
— Не похожа ты на человека, который может бросить своих.
После этих слов Надя впервые поцеловала его сама.
Они стали жить вместе.
Павел пытался помочь ей разобраться с прошлым, но девушка боялась. Не помнила ни фамилии, ни города, ни единой приметы, по которой можно было бы начать поиски.
А ещё боялась узнать, что родные когда-то сами от неё отказались.
Потом родилась Машенька.
Тамара Степановна, увидев ребёнка, расплакалась.
— Вот ведь счастье какое. Думала, одна помирать буду, а теперь у меня и дочка, и внучка!
Надя обняла её.
— Ты нас только не пугай такими разговорами.
И тогда казалось, что жизнь наконец наладилась.
А в родном городе Вера Андреевна уже поседела.
Николай вышел на пенсию раньше времени. Сердце стало пошаливать.
Объявления о пропавшей дочери давно пожелтели.
Однажды соседка осторожно сказала:
— Верочка, может, хватит уже себя мучить? Двенадцать лет прошло…
Вера Андреевна промолчала.
Что тут ответишь?
Она и сама понимала.
Только вечером всё равно поправляла в шкафу чехол с голубым платьем.
Николай несколько раз предлагал убрать его подальше.
— Вер, ну зачем оно здесь висит?
— А вдруг Даша придёт?
Он больше не спрашивал.
Однажды Николай сказал:
— Не могу я больше, Вер.
— Что?
— Искать. Каждую похожую девушку глазами провожаю. На улице, в магазине… Мне уже лица мерещатся.
Вера Андреевна взяла его за руку.
— Я тоже устала, Коля.
— А как же жить-то дальше?
Она долго молчала.
— Не знаю.
В тот вечер они впервые заговорили о дочери в прошедшем времени.
И оба потом не могли уснуть.
Всё изменилось одной ноябрьской ночью.
Павел задержался на дежурстве. Тамара Степановна осталась у себя, а Надя с маленькой Машей ночевали в доме вдвоём.
Проснулась она от грохота.
Кто-то выбивал дверь.
Надя вскочила, схватила дочь.
В дом ворвались двое мужчин. Они думали, что хозяев нет, собирались поживиться чужим добром.
Увидев женщину с ребёнком, один шагнул к ним.
— А ну тихо!
Машенька испугалась и закричала.
— Мама! Мамочка!
Надя попятилась к окну.
Потом всё происходило как во сне.
Она открыла старую раму, спустила девочку на землю, вылезла следом.
И побежала.
Босиком, по холодной земле.
К соседскому дому.
Там открыли дверь, впустили, спрятали.
Маша рыдала.
Надя прижимала её к груди и повторяла:
— Всё, маленькая… Всё, родная. Мама здесь. Мама тебя не бросит.
И вдруг замерла.
Голос.
Чей-то голос из далёкого прошлого.
«Дашенька! Солнышко моё!»
Надя закрыла глаза.
Перед ней возникла кухня.
Женщина у плиты.
Белые занавески.
А потом — голубое платье на вешалке.
Она застонала.
— Господи…
Соседка испугалась:
— Надя, что с тобой?
Та смотрела на неё расширенными глазами.
— Меня… Меня не Надей зовут.
— Как?
— Даша.
Она опустилась на стул.
— Я Даша… У меня мама есть. И папа…
Воспоминания возвращались постепенно.
Сначала отдельные лица.
Потом знакомые места.
Школа.
Двор.
Отец возле машины.
Мама, застёгивающая жемчужные пуговицы на голубом платье.
А через два дня Даша вдруг назвала улицу, номер дома и фамилию отца.
Павел всё записал.
— Даш, давай сначала попробуем узнать, живут ли они там.
Она покачала головой.
— Нет. Я сама должна поехать.
— А если…
— Паш, я двенадцать лет не знала, что у меня родители есть. Я больше ждать не могу.
Тамара Степановна сидела рядом.
Молчала.
Когда Даша вышла собирать вещи, старушка вдруг сказала Павлу:
— Увезёшь ты её, а она и не вернётся больше.
Он присел возле неё.
— Ну что вы, баб Тома…
— Родная мать у неё найдётся. Зачем я тогда нужна буду?
Павел ничего не ответил.
А Даша всё слышала из соседней комнаты.
Вышла.
Обняла Тамару Степановну.
— Ты что это придумала?
Старушка заплакала.
— Я ж тебя двенадцать лет растила…
— И ещё двенадцать будешь меня ругать, что огород плохо прополола.
Тамара сквозь слёзы улыбнулась.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Когда они въехали в родной город, Даша узнала центральную площадь.
Потом парк.
Потом остановку возле школы.
— Паша, здесь я с девчонками мороженое покупала…
Она заплакала.
— Я всё помню. Представляешь? Всё…
Возле знакомого дома Павел остановил машину.
Даша долго не решалась выйти.
— А вдруг их уже нет?
Павел взял её за руку.
— Давай узнаем.
Вера Андреевна в тот день собиралась печь пирог.
Николай сидел на кухне, чинил старый настольный светильник.
Когда позвонили в дверь, он проворчал:
— Кого это принесло?
Открыл.
На площадке стояла незнакомая женщина лет тридцати.
Рядом — мужчина с маленькой девочкой на руках.
— Вам кого? — спросил Николай.
Женщина смотрела на него и молчала.
Потом медленно подняла руку к лицу.
Точно так же, как делала Даша в детстве, когда собиралась заплакать.
— Папа…
Николай побледнел.
— Что?
— Папочка…
Он попятился.
Ухватился за дверной косяк.
— Нет…
Из кухни вышла Вера Андреевна.
— Коля, кто там?
Увидела женщину.
Остановилась.
Даша смотрела на мать.
Перед ней была совсем не та женщина, которую она только что вспомнила.
Та была молодой, красивой, с тёмными волосами.
А эта — седая, осунувшаяся.
И только глаза остались прежними.
— Мам…
Вера Андреевна схватилась за грудь.
— Девушка, вы ошиблись…
Даша шагнула ближе.
— Мамочка, это я.
— Нет…
— Мам, помнишь, мы платье покупали? Голубое. Ты ещё говорила, что жемчужные пуговицы слишком мелкие, сама будешь застёгивать…
Вера Андреевна закрыла рот рукой.
Даша плакала.
— А потом ты меня за хлебом отправила…
— Дашенька?!
Мать почти выкрикнула её имя.
И бросилась к дочери.
Обнимала так крепко, словно боялась, что та снова исчезнет.
Трогала волосы, щёки, плечи.
— Господи… Господи, доченька моя…
Николай стоял рядом.
По его лицу текли слёзы.
Даша протянула к нему руку.
— Папочка…
Он обнял обеих.
И вдруг начал плакать навзрыд.
— Девочка моя… Где ж ты была? Где ж тебя носило, родная?
— Пап, я не знала… Я ничего не помнила…
Он гладил её по голове.
— Да что ты оправдываешься, доченька? Ты живая. Ты только живая будь…
Маленькая Маша испугалась и прижалась к Павлу.
— Мама плачет?
Даша обернулась.
— Иди сюда, солнышко.
Взяла дочь на руки.
— Мам, пап… Это Машенька. Ваша внучка.
Вера Андреевна посмотрела на девочку.
Та осторожно протянула к ней ладошку.
— Бабушка?
И Вера Андреевна заплакала снова.
Они просидели на кухне до глубокой ночи.
Даша рассказывала о деревне, о Тамаре Степановне, о том, как училась жить заново.
Николай слушал, стиснув руки.
Когда узнал про аварию и человека, оставившего его дочь на дороге, он встал из-за стола и долго смотрел в тёмное окно.
Потом вернулся.
— Ладно, — сказал тихо. — С этим ещё разберёмся.
Вера Андреевна не отпускала дочерину руку.
— А ты счастлива, Дашенька?
Даша посмотрела на Павла, на спящую Машу.
— Да, мам.
— Хороший у тебя муж?
— Очень.
Мать кивнула.
— Ну и слава богу.
Помолчала.
— А мне всё казалось, что ты где-то плачешь. Я даже во сне тебя искала.
Даша склонила голову ей на плечо.
— Прости меня, мамочка.
— За что же?
— Что так долго не приходила.
Вера Андреевна погладила её по волосам.
— Ты же не знала дороги, доченька.
И больше ничего не сказала.
Утром Даша проснулась рано.
Машенька ещё спала. Павел тоже.
Она вышла на кухню.
Мать стояла у окна в стареньком халате.
Услышав шаги, резко обернулась.
— Дашенька?
— Мам, ты чего не спишь?
Вера Андреевна улыбнулась.
— Да вот… Проверить хотела.
— Что проверить?
— Не приснилась ли ты мне.
Даша обняла её.
Постояли так немного.
Потом мать вдруг спохватилась:
— Ой, хлеба-то нет! Коля вчера весь доел. Надо в магазин сходить.
Даша засмеялась сквозь слёзы.
— Мам, давай я схожу.
Вера Андреевна побледнела.
Совсем немного.
Но дочь заметила.
Мать машинально схватила её за руку.
— Нет…
Даша сразу всё поняла.
И сама крепче сжала материнские пальцы.
— Тогда пойдём вместе?
Они оделись.
Спустились по лестнице.
На улице было холодно, пахло мокрыми листьями.
Даша шла рядом с матерью и всё никак не отпускала её руку.
А Вера Андреевна держала дочь так, как держала когда-то маленькой, переводя через дорогу.
У магазина Даша остановилась.
— Мам…
— Что, солнышко?
— Я ведь тогда хлеб так и не купила.
Мать посмотрела на неё.
Губы задрожали.
— Господи, доченька…
Она притянула Дашу к себе, поцеловала в висок, рядом с тоненьким шрамом.
— Да бог с ним, с хлебом…
И заплакала.
— Я бы все двенадцать лет без хлеба прожила. Только бы ты домой пришла.











