В ту ночь я впервые подумала не о том, куда мне уходить, а о том, что будет, если я останусь. Валерка спал на полу возле кровати, раскинув руки. От него пахло водкой, табаком и мокрой овчиной. На скуле у меня ныл свежий синяк. Я сидела у окна и смотрела на Иртыш. Река была чёрная, тяжёлая. На другом берегу мерцали редкие огоньки. И вдруг совершенно спокойно подумала: если не уеду сейчас, однажды он меня просто убьёт. Не обязательно специально. Просто однажды ударит сильнее. И всё.. Утром я начала собирать вещи.
Наша деревня стояла на высоком берегу Иртыша. Весной вода разливалась далеко по пойме, и луга превращались в огромное холодное море. Летом всё вокруг пахло сеном, полынью, рыбой и дымом. Мужики уходили на покос, женщины полоскали бельё у воды, ребятня целыми днями пропадала на берегу. Иногда по реке проходила «Ракета». Мы, девчонки, выбегали смотреть. Мне тогда казалось: села бы на неё — и куда-нибудь далеко. Но далеко я не уехала. В шестнадцать забеременела от Валерки. Он был красивый. Вот просто до невозможности. Чёрные волосы, белые зубы, гармошка на всех деревенских гулянках. За ним девки бегали. А выбрал меня. Я ходила счастливая, живот ладонями прикрывала и думала, что мне крупно повезло.
Наш первый сын прожил меньше трёх месяцев. После похорон я словно сразу перестала быть девчонкой. А Валерка будто наоборот решил, что жизнь слишком короткая, чтобы проводить её дома. Начались компании. Потом пьянки. Потом появились другие женщины, хотя он всегда отрицал. Через два года родился Сашка. Ещё через два — Оля. Я работала в совхозной столовой, держала огород, помогала со скотиной и практически одна тянула детей. Валерка работал трактористом. Когда хотел.
Свекровь, Анна Степановна, часто защищала меня.
— Совсем дурак? — кричала на сына. — Двое детей дома!
Свёкор мог выставить его ночевать в сарай, если видел пьяным. С ними мне повезло. С мужем — нет. Первый раз Валерка ударил меня года через три после свадьбы. Утром плакал. Правда плакал.
— Лидка, бес попутал.
Я поверила. Потом ещё раз. Ещё. Со временем даже его извинения исчезли. Я научилась по тому, как открывается калитка, понимать, каким он пришёл. Если тихо — можно жить. Если ногой — прятать деньги и детей. Последней стала та ночь. Он потребовал зарплату.
— Нет её.
— Врёшь.
— Ты сам вчера забрал.
Он ударил меня. Оля завизжала. Я оттолкнула его. И тогда Валерка схватил меня за волосы. Сашка выскочил из комнаты.
— Папа, не трогай маму!
Валерка резко развернулся.
— Спать пошёл!
Сын не ушёл. Встал передо мной. Семилетний пацан. Тонкие ноги, майка до колен. И смотрит на отца. Я в этот момент испугалась сильнее, чем когда он бил меня. Потому что поняла: ещё немного — и мой сын либо станет таким же, либо однажды полезет защищать меня и попадёт под руку. Утром я пошла к свекрови.
Она увидела моё лицо.
— Всё?
— Всё.
Анна Степановна молча поставила чайник. А потом сказала:
— Уезжай.
Тогда про БАМ говорили отовсюду. По радио. В газетах. В клубе висели плакаты. Молодёжь ехала строить новую железную дорогу через тайгу, ехала за заработками, за романтикой, от скучной жизни, от родителей, от неудачной любви. Я однажды пошутила:
— Вот бы и мне на БАМ.
Анна Степановна вспомнила.
— Вот и езжай.
— С двумя детьми?
— А что?
Я действительно хотела забрать обоих. Даже вопроса не было. Собрала Сашкины вещи вместе с Олиными. Но когда пришло время ехать, сын вдруг встал возле чемодана и сказал:
— Я не поеду.
Я решила, что ослышалась.
— Что?
— Я с бабушкой останусь.
— Саша, мы вместе едем.
— Не хочу.
Я присела перед ним.
— Там мама будет.
Он упрямо отвернулся.
— А здесь дед.
И бабушка. И школа. И Витька. Витька был его лучший друг. Я начала уговаривать. Обещала поезда, новый город, лес, настоящую стройку. Он расплакался.
— Не поеду!
И тут свекровь тихо сказала:
— Лида, не ломай его.
Я повернулась к ней.
— Я мать.
— Поэтому и не ломай. Потом заберёшь.
Сашка вцепился в её юбку. И я поняла, что если сейчас силой посажу его в поезд, он запомнит не Валеркины пьянки. Он запомнит, как мать оторвала его от всего, что он любит.
— Хорошо, — сказала я.
Голос у меня дрожал.
— Пока останешься.
— А потом?
— Потом сам решишь.
Вот только когда я вышла за калитку с Олей и чемоданом, мне показалось, что я оставляю там половину себя.
До БАМа мы добирались почти неделю. Оля сначала считала станции. Потом перестала. Под конец просто лежала у меня на коленях и спрашивала:
— Мам, далеко ещё?
Я сама не знала. Тайга встретила нас совсем не так, как на газетных фотографиях. Там всё выглядело торжественно: молодые лица, флаги, техника, улыбки. На деле были грязь, доски, вагончики, палатки, грузовики, люди в сапогах и бесконечный грохот.
Лес стоял вплотную к стройке. Пахло сырой землёй, соляркой и свежими брёвнами.
— Где жить будете? — спросили у меня в отделе кадров.
— Где дадите.
Женщина посмотрела на Олю.
— Смелая.
Я усмехнулась. Если бы она знала, что я вовсе не смелая. Мне просто нельзя возвращаться.
Работу дали в столовой.
— Готовить умеешь?
— Совхоз кормила.
— Тогда наших не испугаешься.
Первые недели мы спали в тесной комнате при общежитии. Потом дали место в утеплённом вагончике. Одна кровать. Стол. Печка. Таз. Я вошла и расплакалась. Оля испугалась:
— Мамочка, плохо?
— Наоборот.
Это было первое жильё, дверь которого я могла закрыть и знать:
пьяный муж её ногой не откроет.
Первая зима чуть не сломала меня. Морозы. Ветер. Одежда утром ледяная. В столовой жара, пар и бесконечные кастрюли. Люди шли потоком. Строители. Шофёры. Геодезисты. Монтажники. Девчонки, которые ещё вчера жили с родителями, а теперь таскали доски и штукатурили стены. И при этом вечерами кто-нибудь обязательно доставал гитару. Пели. Смеялись. Кто-то влюблялся. Кто-то женился прям там. Кто-то говорил:
— До лета поработаю и домой.
А потом оставался навсегда. Я впервые увидела столько людей, которые приехали не потому, что всё у них хорошо. Многие тоже от чего-то бежали. На БАМе можно было начать всё заново.
Юрка появился у раздачи.
— Две котлеты.
— Одна.
— Я растущий организм.
Я посмотрела на него.
— Вам сколько?
— Двадцать четыре.
— Уже не растущий.
Он рассмеялся. Мне было двадцать шесть. Юра работал водителем.
После армии домой не вернулся — поссорился с отцом и поехал на БАМ.
— Хотел проверить, чего стою без родительского дома.
— Проверил?
— Пока живой.
Он начал заходить чаще. Потом принёс Оле деревянную лошадку.
Сам вырезал. Дочь рассмотрела её и сказала:
— Нога кривая.
Юра серьёзно ответил:
— Она после ранения.
Оля приняла. Меня он покорил гораздо позже.
Когда я рассказала про Сашу.
— Почему не забрала?
Я сразу ощетинилась.
— Хотела.
— А он?
— Остался сам.
— Понятно.
И всё. Ни «как ты могла». Ни «я бы никогда». Просто:
— Понятно.
Через неделю он спросил:
— Письма пишет?
— Печатными буквами. Больше бабушка пишет.
— Скучает?
Я отвернулась.
— Не знаю.
Юрка ничего не сказал.
Весной пришло письмо. Почерк свекрови. Внутри два листка.
На втором Сашкины кривые буквы:
«МАМА Я МОГУ ПРИЕХАТЬ К ТЕБЕ ТЕПЕРЬ»
Я перечитала раз десять. Потом села прямо на пол.
Юрка нашёл меня там.
— Что случилось?
Я протянула письмо. Он прочитал.
— Ну и чего сидим?
— А что делать?
— Забирать сына.
Я посмотрела на него.
— Вот так просто?
— А чего сложного?
Я рассмеялась сквозь слёзы.
Иногда всю жизнь ждёшь от мужчины сложных слов. А нужны всего лишь: «Поедем за твоим сыном».
Только раньше сына приехал Валерка. Не предупредил. Не написал.
Просто однажды я вышла из столовой после смены и увидела его возле дороги. Стоял в расстёгнутом городском пальто, небритый, сапоги в грязи. Несмотря на мороз, без шапки. И даже издалека я поняла: выпивший. У меня мгновенно задрожали руки. Вот что страшно. Можно уехать за тысячи километров. Научиться жить одной. Самой зарабатывать, самой растить ребёнка, самой топить печку среди ночи. А потом появляется человек из прошлой жизни — и твоё тело раньше тебя вспоминает, как его боялось.
— Ну здравствуй, — сказал он.
— Зачем приехал?
— За женой.
Будто я была чемоданом, который он когда-то оставил на станции.
— У тебя больше нет жены.
Он усмехнулся.
— Не выдумывай. Погуляла и хватит.
Я пошла мимо. Валерка схватил меня за локоть.
— Куда?
— Пусти.
— Домой поедешь.
— Нет.
Он сжал сильнее.
— Я сказал — поедешь.
И в этот момент я увидела Ольку. Воспитательница как раз вела детей из сада на прогулку. Дочка увидела меня, обрадовалась:
— Мама!
А потом заметила Валерку. Остановилась. Она его узнала. Но не побежала. Валерка тоже увидел её. Лицо сразу изменилось.
— Олька!
Он отпустил меня и пошёл к ней. Дочь попятилась.
— Папка приехал! Иди сюда.
Оля прижалась к воспитательнице.
— Не хочу.
Я никогда не забуду, как он посмотрел после этих слов. Будто пятилетний ребёнок специально решил его унизить.
— Это ещё что такое? — Он подошёл и схватил её за руку. — Отца забыла?
Оля закричала:
— Мама!
Я бросилась к ним.
— Отпусти её!
— Это моя дочь!
— Ты ей больно делаешь!
— Сейчас заберу — и домой поедем. А ты следом прибежишь.
Вот тогда я поняла, зачем он действительно приехал. Не за мной.
И даже не за Олей. Он хотел вернуть всё на прежние места.
Чтобы жена опять боялась. Чтобы дети слушались. Чтобы дома его ждали после пьянок. Потому что так ему было удобно.
Оля извивалась у него в руках.
— Мамочка!
Я вцепилась Валерке в рукав.
— Отдай ребёнка!
Он оттолкнул меня. Я упала. И тут кто-то ударил его в плечо. Так, что Валерка развернулся. Юра. Он молча забрал Олю и передал воспитательнице.
— Уведите детей.
Валерка прищурился.
— А ты ещё кто?
— Никто.
— Тогда не лезь.
Юра посмотрел на меня, потом снова на него.
— Она сказала отпустить ребёнка.
— Я со своей семьёй разбираюсь.
— Это уже не твоя семья, если от тебя через полстраны бегут.
Я даже испугаться не успела. Валерка ударил первым. Кулаком в лицо. Юра отлетел к забору. Оля завизжала. Я закричала:
— Юра!
Он вытер кровь с губы и пошёл обратно.
— Не надо! — крикнула я.
Но они уже сцепились. Валерка был тяжелее. Юра — трезвее. Удар.
Ещё. Они повалились на землю. Кто-то из мужчин выскочил из столовой. Ещё двое прибежали со стройки. Растащили. Валерка рвался.
— Я вас обоих закопаю здесь!
— Успокойся!
— Жена моя!
— Бывшая, — сказала я.
Он обернулся.
— Что?
Я сама ещё не знала, откуда взялась эта смелость.
— Бывшая.
— Мы не разведены.
— Будем.
Он тяжело дышал. Из разбитой губы шла кровь. И всё равно попытался шагнуть ко мне.
— Лида, не беси меня.
Вот эти слова окончательно всё решили. Не «прости». Не «поехали поговорим». Не «я изменился». Не беси меня. Как раньше. Все эти тысячи километров ничего не изменили. Я посмотрела на него и вдруг поняла: непутёвым он был не потому, что молодой. Не потому, что друзья плохие. Не потому, что жизнь тяжёлая.
Он просто привык, что за его поступки всегда расплачиваются другие. Мать прикроет. Отец поможет. Жена простит. Дети испугаются и замолчат.
— Уезжай, Валера.
— Без вас не уеду.
— Уедешь.
— Ольку заберу.
Дочка услышала. Вырвалась от воспитательницы и бросилась ко мне.
— Мамочка, не отдавай меня!
Я прижала её к себе.
— Не отдам.
Валерка шагнул вперёд. Юра встал между нами.
— Попробуй ещё раз к ребёнку подойти.
Голос у него был тихий. Вот от этого стало особенно страшно. Мужики рядом тоже не разошлись. Валерка оглядел их. Понял.
Один он здесь. Не в нашей деревне, где все привыкли: «Валерка опять чудит». Здесь никто его не боялся. Он сплюнул кровь.
— Ну и живи со своим хахалем!
Я промолчала.
Он уже отходил, когда обернулся:
— А Санька со мной всё равно останется!
У меня внутри всё оборвалось.
— Что ты с ним сделал?
— Ничего.
— Почему тогда так говоришь?
Он усмехнулся.
— Потому что я ему рассказал, какая у него мать. Одного ребёнка забрала, другого бросила.
Я бросилась к нему. Теперь уже Юра удержал меня.
— Не слушай.
— Отпусти!
— Лида.
Я кричала Валерке вслед:
— Саша сам остался! Ты знаешь!
Он даже не обернулся.
В тот вечер я впервые увидела, как Юра злится по-настоящему.
Не на Валерку. На себя. Сидел у стола, прикладывал к губе снег, завёрнутый в полотенце.
— Не надо было драться.
— Он Ольку схватил.
— Я видел.
— Тогда о чём говоришь?
Юра поднял глаза.
— О том, что она стояла рядом и всё видела.
Я посмотрела на дочь. Она спала, обняв деревянную лошадку.
— Валерка всегда такой был.
Я осторожно обработала ему разбитую бровь.
— Больно?
— Терпимо.
— А если бы он тебя сильно покалечил?
Юра усмехнулся:
— Зато две котлеты теперь положишь?
Я засмеялась и заплакала одновременно.
Через несколько недель пришло новое письмо от Анны Степановны.
Я боялась его открыть. Думала — про Сашку. Свекровь писала:
«Не слушай Валерку. Саша знает, что ты его не бросила. После отцовского приезда сам сказал: теперь точно хочу к маме. Раньше боялся нового места, а теперь говорит — поеду. Валерку к нему близко не подпускаем. Приезжай или напиши, как лучше его отправить».
Ниже было приписано детской рукой:
«МАМА Я ТЕПЕРЬ ХОЧУ К ТЕБЕ. ТОЛЬКО БАБУШКА ТОЖЕ ПУСТЬ КОГДА-НИБУДЬ ПРИЕДЕТ».
Я сидела с этим листком, пока буквы не расплылись.
Сашка приехал летом. Свекровь привезла его сама. Я увидела сына на перроне и бросилась навстречу. А он сначала только смотрел.
Вырос. Я обняла. Он постоял неподвижно. Потом всё-таки обнял меня за шею.
— Я решил приехать.
— Хорошо, сынок.
— Сам.
— Знаю.
— Ты же обещала, что я сам решу.
Вот тогда я заплакала.
— Обещала.
Юрка стоял в стороне. Не лез. Сашка сразу его заметил.
— Это кто?
— Юра.
— Тот самый?
Я поперхнулась.
— Какой «тот самый»?
Сын пожал плечами:
— Бабушка сказала.
Я потом Анне Степановне это припомнила.
Первый месяц Сашка Юру почти не замечал. Потом начал ездить с ним в гараж. Юра учил его держать инструмент.
Однажды я услышала их разговор возле вагончика.
Сашка спросил:
— Ты маму бить не будешь?
Тишина. Потом Юра ответил:
— Нет.
— Все так говорят.
Юра помолчал.
— Тогда не верь словам. Смотри.
И сын действительно смотрел. Много лет.
Мы расписались через год. Без свадьбы. Я в синем платье. Юра в пиджаке, который одолжил у товарища. Олька крутилась возле нас.
Сашка стоял серьёзный. Когда женщина в ЗАГСе спросила Юру:
— Согласны ли вы…
Саша перебил:
— Только маму не обижай.
Кто-то засмеялся.
Юра — нет.
Он повернулся к нему.
— Не буду. Даю слово.
И сдержал это слово.
Я часто вспоминаю о той девочке, которая когда-то смотрела вслед белой «Ракете» и мечтала уехать. Она всё-таки уехала. Страшно — не начать жизнь сначала. Страшно— так и не решиться.
