В свой шестидесятый день рождения я сказала сыну:
— Если тебе так трудно приехать к матери вовремя, можешь вообще не приезжать.
Через сорок минут с его телефона позвонил незнакомый мужчина.
— Вы мама Андрея? Он попросил вам сказать, что живой.
У меня в руках было блюдо с уткой. Андрей просил её приготовить.
— А сам он где?
— В скорой. Мы на повороте за заправкой. Я ехал следом, остановился. Он мне телефон сунул. Сказал, вы ждёте.
На этом повороте Андрей проезжал чуть ли не каждую неделю. Когда ему было семнадцать, мы там учили его водить. Муж кричал: «Сцепление!», я с заднего сиденья кричала: «Не кричи на ребёнка!», а Андрей заглушил машину и сказал, что в следующий раз возьмёт кого-нибудь одного.
Я дважды набрала Катю и оба раза сбросила, прежде чем пошли гудки. Не могла придумать, как начать. В конце концов муж забрал у меня телефон и позвонил сам.
— Кать, Андрей попал в аварию. Он в сознании. Мы сейчас едем в больницу. Соню пока никуда не вези. Оставь у мамы, если можешь.
Договорив, он подал мне пальто. Из кармана я вынула конверт, который Андрей привёз утром. На нём было написано «Маме», а ниже приписано «Папа, не подглядывай».
Я сунула его обратно и застегнула пальто.
Утром сын заскочил на кухню в рабочей куртке, с ключами в руке. Отломил горбушку от батона и намазал маслом. Я хотела сказать, что хлеб к столу, но он уже откусил.
— Мам, мы с Катей к шести можем не успеть. Вы начинайте, если, что без нас.
— Я утку к шести ставлю. Ты сам её просил.
— Ты завтра дома будешь? Я бы приехал. Поговорить надо.
— Сегодня поговорим. Чего два раза ездить?
— Сегодня у тебя гости.
— У меня сестра и вы. Какие гости, Андрюш?
Он доел горбушку, смахнул крошки в ладонь и выбросил их в ведро. Я запомнила это движение. Обычно он оставлял крошки на столе, и я за ним вытирала.
Вечером, когда сестра уже успела дважды разложить по тарелкам салат, я позвонила ему. Андрей сказал, что только вышел с работы и будет через час.
— Мам, вы ужинайте. Я всё равно приеду.
Я вспылила и ответила, что может вообще не приезжать. ещё и трубку бросила. Хотела, чтобы он сам перезвонил.
У приёмного отделения я сказала мужу:
— Если с ним что-нибудь случится, последнее, что он от меня услышал будет: «Можешь не приезжать!»
В больнице эта фраза прозвучала гораздо страшнее, чем на моей кухне.
Муж потёр переносицу.
— Я тоже ему сегодня наговорил.
— А ты за что?
Он посмотрел на двери приёмного отделения. Там санитарка придерживала створку ногой, пока провозили пустую каталку.
— За Пермь, — сказал он.
— Какую Пермь?
Муж помолчал. Потом сел ближе.
— Кате предложили там работу. Она согласилась. В декабре они переезжают.
Я посмотрела на него и сразу поняла, что он знает давно. Он даже произнёс это без паузы между «согласилась» и «переезжают».
— Когда Андрей тебе сказал?
— В прошлое воскресенье. Просил дать ему самому с тобой поговорить.
В прошлое воскресенье мы втроём обедали. Андрей чистил для меня мандарин, потому что я сломала ноготь. Муж спросил его, удастся ли перевести Соню в другую группу по танцам. Я ещё удивилась, с чего это он вдруг интересуется танцами.
— И что ты ему сегодня наговорил?
— Что мог бы работу поближе поискать.
— Так работа у Кати.
— Знаю, — сказал муж. — Я его ещё и за это упрекнул, мол чего жена за тебя всё решает.
Катя приехала через несколько минут. Увидела нас и на секунду остановилась посреди коридора. Я вдруг поняла, что она по нашим лицам пытается угадать, жив ли Андрей. Встала и пошла к ней.
— Он в сознании. Мы ждём врача.
Катя уткнулась мне в плечо. Постояла так немного, потом отстранилась и стала искать телефон, чтобы позвонить Соне.
— Скажи, что папа пока у врача, — попросила я. — И что мы с тобой вместе.
Пока она говорила с дочкой, я подошла к окну: на стоянке мигали фары, кто-то заводил машину, а она всё не заводилась. Я смотрела на эти фары и перебирала в уме, от чего готова отказаться: от новой кухни, которую мы с мужем полгода выбирали, от моря, куда я всё собиралась и ни разу не съездила, от воскресных обедов, если Андрей так от них устал. Даже от того, чтобы он жил рядом.
Последнее далось тяжелее всего.
— Ничего этого не надо. Только его не отнимай, — сказала я тихо, глядя в окно.
Говорить было почти неловко. Я никогда толком не умела молиться. Даже в тот момент поймала себя на том, что мысленно торгуюсь: море мне не нужно, кухню можно не менять, пусть у дверцы под мойкой так и торчит щепка, за которую я каждый раз цепляю халат. Господи, да пусть всё стоит как стоит.
Потом вернулась к Кате. Она уже закончила разговор и сидела одна на лавке. Я села рядом и взяла её за руку.
Врач вышел ближе к ночи:
— Ключица сломана, без смещения. На КТ кровоизлияния нет, но голова у него всё ещё сильно болит. До утра оставим под наблюдением. Зайти можно, только ненадолго.
Я пропустила Катю первой. Пока она была у Андрея, достала из кармана конверт. Бумага по сгибу стала мягкой — я весь вечер то вынимала его, то убирала обратно. Там была бронь гостиницы у моря. Десять дней на двоих.
Когда я вошла, Андрей лежал, прижав больную руку к груди. Увидел меня и попробовал приподняться. Тут же замер, пережидая боль.
— Лежи, Андрюш.
Он послушался. Посмотрел на конверт в моей руке.
— Открыла?
— Открыла. Съездим, — сказала я и подвинула стул к кровати. — Сынок я такую гадость тебе сказала. Хотела, чтобы ты перезвонил.
— Я собирался перезвонить, мам. Просто думал, приеду и поговорим.
— Про Пермь?
Он посмотрел на меня.
— Папа сказал?
— Сказал.
Андрей отвернулся к стене. Я уже приготовилась услышать, что Катя всё решила, что ему самому тяжело и что, может быть, они ещё передумают.
— Я тоже хочу туда, мам, — сказал он. — Катя полгода ждала, пока я решусь.
За стеной у кого-то зазвонил телефон. Звонил долго.
— Мне будет тебя не хватать, — сказала я.
— Мне тебя тоже.
Я сидела рядом и держалась за его за колено. Мне всё ещё хотелось спросить, почему обязательно так далеко. Хотелось упрекнуть Соней, своей больной ногой, отцом, которому всё теперь придётся делать самому. Да и как мы вообще без них теперь будем! Но вспомнила, как совсем недавно от всего готова была отказаться, лишь бы с ним ничего не случилось.
— Соня уже знает? — спросила я.
— Знает. Больше всего переживает, куда там поставит аквариум.
— У вас же нет аквариума.
— Она считает, что при переезде самое время завести.
Я вытерла лицо рукавом. Потом мы минут пять обсуждали, сколько рыбок понадобится Соне.
В декабре мы с мужем провожали их на вокзале. Соня несла в рюкзаке пустой небольшой аквариум, который сама выбрала в магазине. Рыбок договорились купить на месте. Катя пересчитывала сумки. Андрей уже мог поднимать руку, но тяжёлый чемодан муж всё равно отобрал и сам занёс в вагон.
Перед посадкой я протянула сыну пакет с бутербродами. Сверху лежала горбушка с маслом, завёрнутая отдельно.
— Напиши, как доедете, — сказала я.
Он кивнул, обнял меня и пошёл к вагону. Я смотрела ему вслед и знала, что могу окликнуть. Он обязательно обернётся. Если увидит, что я плачу, вернётся и будет стоять рядом до последней минуты.
— Андрюш!
Он обернулся.
— Позвони по видео, я хочу посмотреть, как вы устроитесь.
— Позвоню, мам.
Он поднялся в вагон. Я постояла на перроне, пока поезд не ушёл. Потом взяла мужа под руку.
— Пойдём домой. Нам ещё купальник мне выбирать.
— Так у тебя же есть!
— Между прочим, он с девяносто восьмого года.
Муж засмеялся. Я тоже. В кармане я нащупала ключи от Андреевой квартиры. Он попросил меня забрать оттуда цветы.
Я к чему всё это… Вот так мы часто сгоряча что-нибудь скажем близким, а потом торгуемся с судьбой: пусть только это будут не последние слова, которые родной человек от нас услышал.
В тот вечер я ведь хотела сказать Андрею: «Сынок, я по тебе соскучилась. Мне так хочется тебя увидеть». А сказала: «Можешь не приезжать». И ещё сидела ждала, что он сам догадается, как сильно я жду его.
С тех пор, когда мне хочется сказать ему «ну и ладно», я стараюсь сказать то, что на самом деле хотела бы и от него услышать: «Андрюш, давай поговорим. Мне тебя не хватает».
А вам случалось сказать близкому «не приезжай», а потом весь вечер надеяться, что он всё-таки приедет?
