А домой его можно?

«Мама, а где мой брат?» Через сорок минут после родов муж наклонился ко мне и прошептал:

— Если у него подтвердится синдром Дауна, домой мы его не заберём. Кате ничего пока не говори.

Я лежала после кесарева, ещё плохо чувствовала ноги, и смотрела на человека, с которым прожила четырнадцать лет.

Мне почему-то запомнилось не то, что он сказал. Запомнилось, что на его куртке не до конца застёгнута молния. И ещё — за стеной плакал чужой ребёнок. А мой не плакал.

Моего унесли сразу после рождения.

Я успела увидеть только маленькое красное лицо, мокрые тёмные волосы и руку — крошечную, с растопыренными пальцами.

— Что с ним? — спросила я.

Никто не ответил.

Неонатолог сказала:

— Нам нужно малыша осмотреть.

И ушла.

А минут через двадцать вернулась уже без него. Пододвинула стул.

Вот когда врач садится возле твоей кровати, ничего хорошего обычно не жди.

— Елена Викторовна, у вашего сына есть некоторые внешние признаки, которые позволяют нам предположить хромосомную патологию.

Я смотрела на неё. Слова слышала. Смысла не понимала.

— Какую?

Она ответила:

— Синдром Дауна.

И дальше говорила что-то про анализ крови, кариотип, обследования, сердце.

А я зацепилась только за эти слова.

«Вашего сына».

И «синдром Дауна».

Они никак не помещались в одной фразе.

Потому что ещё вчера это был просто мой сын.

Мы называли его Сашкой. Катя нарисовала ему над кроваткой смешного жирафа. Муж три вечера собирал детскую кроватку и дважды прикрутил боковину наоборот. У меня в сумке лежал голубой чепчик.

А теперь вдруг оказалось, что прежде всего у нас какой-то синдром.

И только потом Сашка.

— Вы уверены? — спросил Игорь.

— Нет. Поэтому я и говорю: подозрение. Нужно дождаться исследования.

— А бывает, что не подтверждается?

— Бывает.

Игорь ухватился за это мгновенно.

— Вот. Значит, пока ничего нет.

Я тоже хотела ухватиться. Очень.

Но врач почему-то не смотрела мне в глаза.

И я поняла раньше, чем пришёл анализ.

Игорь ушёл вечером. Перед этим долго стоял у окна.

— Лен, у нас Катя.

— Я знаю.

— Ей девять лет. Ты понимаешь, что будет с её жизнью?

Я молчала.

— А с нашей?

— Не знаю.

Это была правда.

Я ничего не знала.

До того дня я вообще почти ничего не знала о синдроме Дауна. В голове сидели какие-то старые картинки, обрывки чужих разговоров, страшные слова.

Я боялась спросить врача, сколько такие дети живут. Смогут ли говорить. Ходить в школу. Будет ли он узнавать меня. Будет ли понимать, что я его мама.

Стыдно признаться, но я даже подумала:

«Почему именно у меня?»

А через секунду испугалась самой себя.

Потому что где-то этажом ниже лежал мой ребёнок.

А я уже мысленно делила детей на тех, которые «могли родиться у меня», и тех, которые почему-то не должны были.

Игорь сказал:

— Надо думать головой.

— Я сейчас не могу.

— А кто сможет?

Потом произнёс то самое:

— Если подтвердится, домой мы его не заберём.

— Куда тогда?

Он отвёл глаза.

— Есть учреждения. Врачи объяснят.

— Ты уже спрашивал?

Он не ответил.

И вот это было страшнее всего.

Пока я лежала и ждала, когда мне разрешат увидеть сына, мой муж уже узнавал, куда можно его отдать.

Ночью я не спала.

Рядом женщины кормили детей. А у моей кровати стояла пустая прозрачная люлька.

Около двух ночи пришла медсестра.

— Елена, не спите?

— Нет.

— Хотите к малышу?

Я испугалась.

Вот сейчас это звучит ужасно, но я действительно испугалась собственного ребёнка.

Мы медленно дошли до отделения.

Сашка лежал под лампой. Совсем маленький. Нос пуговкой. Глаза закрыты. Рот приоткрыт.

Я пыталась увидеть те самые «признаки», о которых говорили врачи.

И видела.

Потом ненавидела себя за то, что первым делом искала их на лице собственного сына.

— Можно потрогать?

— Конечно.

Я коснулась пальцем его ладошки.

И он ухватился.

Слабо.

Но ухватился.

Я заплакала.

Не от умиления.

Я плакала от того, что ничего не почувствовала.

Никакого чуда.

Никакого мгновенного: «Это мой ребёнок, и я за него весь мир переверну».

Мне было страшно. Мне было жалко его. Жалко себя. Жалко Катю. Даже Игоря.

И от этого было ещё стыднее.

Я наклонилась:

— Саш…

Я впервые назвала его по имени после слов врача.

Он спал.

Утром позвонила Катя.

— Мам! Ты родила?

— Родила.

— Сашку?

— Сашку.

— А фотку чего не прислала?

— Потом.

— Он на кого похож?

У меня перехватило горло.

— Не знаю пока.

— Как это не знаешь? Ты же мама.

Потом она тараторила про школу, про жирафа над кроваткой, про то, что папа вчера приехал домой «какой-то странный».

Перед тем как положить трубку, спросила:

— Мам, а когда вы с Сашкой домой?

— Не знаю.

Катя возмутилась:

— Ты чего, его там оставить хочешь?

Я замерла.

— Почему ты так решила?

— Ну ты сказала «вы», а потом «не знаю».

Детская логика.

Простая.

Жестокая.

— Нет, — сказала я. — Пока его просто врачи смотрят.

— Тогда ладно. Скажи ему, что жираф готов.

На третий день подозрение подтвердилось.

Трисомия по 21-й хромосоме.

Синдром Дауна.

Кроме того, обнаружили проблему с сердцем. Потребуется кардиолог и, возможно, операция.

Я слушала и записывала, словно речь шла не о ребёнке, а о ремонте квартиры.

Кардиолог.

Генетик.

Анализы.

Контроль.

Кормление.

Вес.

Игорь вечером позвонил.

— Подтвердилось?

— Да.

Долгая пауза.

— Нам нужно решить.

— Мне нужно увидеть тебя. Такие вещи не решают по телефону.

Он приехал через час.

Мы сидели внизу, возле гардероба.

Игорь выглядел так, будто за три дня постарел лет на десять.

— Я не смогу, — сказал он.

— Что именно?

— Всё это. Больницы. Врачи. Реабилитация. Что будет потом? Кто останется с ним, когда нас не станет? А Катя? На неё всё ляжет?

И впервые я поняла, что он не бессердечный.

Он до смерти напуган.

Как и я.

Просто я боялась и сидела возле Сашки.

А Игорь боялся и убегал от него.

— Я тоже об этом думаю, — сказала я.

— Тогда ты должна понимать.

— Понимаю.

Он посмотрел на меня с надеждой.

— Значит?..

— Значит, я тоже боюсь.

— И?

— Я пока ничего не решила.

На следующий день ко мне пришла женщина лет сорока пяти, в джинсах, с короткой стрижкой.

— Наташа. Я сама мама девочки с синдромом Дауна. Если не хотите разговаривать, я уйду.

Мне хотелось сказать: уходите.

Но спросила:

— Сколько ей?

— Семнадцать.

Вот это меня поразило.

Почему-то я представляла только маленьких детей.

Никогда — семнадцатилетних.

— Она разговаривает?

Наташа улыбнулась.

— Ещё как. Иногда мечтаю, чтобы помолчала.

Я впервые за четыре дня засмеялась.

И тут же заплакала.

Наташа не стала меня обнимать. Не сказала: «Всё будет прекрасно».

За это я ей до сих пор благодарна.

— Тяжело бывает, — сказала она.

— Очень?

— Бывает очень.

— А вы… если бы тогда знали всё заранее?

Она долго думала.

— Я бы меньше хоронила жизнь, которая ещё даже не началась.

Эту фразу я запомнила.

Вечером приехали Игорь и Катя.

Катя ворвалась в палату.

— Мам! Где Сашка?

Игорь стоял у двери.

— Катюш… Сначала надо поговорить.

Она посмотрела на нас.

— Он умер?

— Господи, нет!

— Тогда чего вы такие?

Рассказывать пришлось мне.

— Сашка родился немножко не таким, как мы ожидали. У него синдром Дауна. Он будет развиваться медленнее других детей. И ещё у него сердечко надо лечить.