Мишка перестал грызть яблоко. — Почему?
Баба Тоня оглянулась на соседние дворы и понизила голос:
— Потому что во время войны она детей уводила.
— Куда?
— А кто его знает… Ночью приходила, стучала в окно: «Одевай малого». Брала ребёнка за руку — и уводила. Некоторые потом вернулись. А некоторые нет.
— Совсем?
— Совсем.
В этот момент калитка напротив скрипнула.
На дорогу вышла Варвара Матвеевна.
Маленькая, сухая, в тёмном платке. Левую ногу волочила за собой, оставляя в пыли неровную борозду.
Остановилась возле лавки.
— Чего языками мелете?
Баба Тоня сразу принялась перебирать горох.
— Больно надо про тебя говорить.
Варвара посмотрела на Мишку.
— Михайла, матери скажи: малины завтра принесу.
И пошла дальше.
Только когда её калитка хлопнула, баба Тоня перекрестилась:
— Вот видал? Чует.
Мишка тогда посмеялся.
А через неделю Варвара сама позвала его.
— Михайла! Подсоби.
У магазина стоял мешок муки.
Мишка вспомнил бабу Тоню.
«В дом не заходи».
— Мне домой надо.
— Так иди.
Варвара подхватила мешок сама, сделала два шага и поморщилась.
Мишке стало совестно.
— Давайте уж.
Он донёс муку до её дома.
Дом оказался совсем не ведьминским. Чистые занавески, календула под окнами, банки сохнут на заборе.
Мишка поставил мешок на крыльцо.
И вдруг из дома донёсся детский плач.
Он застыл.
Снова.
Тоненькое:
— Уа-а…
Варвара быстро открыла дверь.
— Чего стоишь?
— Там… ребёнок?
Лицо её вдруг стало жёстким.
— Домой иди.
Мишка бежал до самой своей калитки.
А ночью почти не спал.
«Некоторые не вернулись» -крутилось в голове
На следующий день любопытство победило.
Он прокрался к Варвариному окну и услышал:
— Ну всё, маленький… Сейчас накормлю.
Мишка привстал на цыпочки.
На столе стояла коробка.
Варвара склонилась над ней.
Он отшатнулся и зацепил ведро.
Дверь распахнулась.
— Ах ты шпион!
Мишка приготовился бежать.
А Варвара вышла на крыльцо с серым котёнком.
— Вот твой ребёнок. Кошка бросила. Третий день из пипетки кормлю.
У Мишки запылали уши.
Варвара прищурилась:
— Ведьмы детей по пятницам едят. Сегодня вторник.
Мишка прыснул.
Так они и подружились.
Он стал заходить к ней после школы. Колол щепки, таскал воду, зимой чистил дорожку до калитки.
Варвара кормила его блинами, картошкой со шкварками и ругала за двойки.
Но про войну не рассказывала.
Однажды Мишка всё-таки спросил:
— Матвеевна, а правда вы детей уводили?
Ложка в её руке замерла.
— Правда.
— Куда?
— Куда надо.
— А почему некоторые не вернулись?
Она поставила перед ним тарелку.
— Ешь.
— Но…
— Мишка.
Так она произнесла его имя, что он больше не спросил.
Весной Варвара заболела.
Её увезли в районную больницу, а ключ от дома оставили Мишкиной матери — кормить кота.
На третий день Мишка полез на чердак.
Там он и нашёл жестяную коробку.
Фотографии.
Письма.
И один маленький детский ботинок.
На первой фотографии стояла молоденькая девушка. Худая, с длинной косой.
Варвара.
А вокруг неё — дети.
Четырнадцать человек.
На обороте было написано:
«Наши. Ноябрь 1942 года».
Мишка раскрыл письмо.
«Дорогая Варя. Не знаю, помните ли Вы меня. Я тот мальчик, которого Вы несли через болото…»
Второе:
«Тётя Варя, маму я больше не нашла. Но я выжила…»
Третье:
«У меня теперь двое сыновей. Если бы не Вы, их бы тоже не было…»
Мишка сидел прямо на пыльном полу.
Потом взял маленький ботинок.
— Положи.
Он вздрогнул.
Внизу стояла Варвара.
Вернулась из больницы раньше.
— Я матери твоей что сказала?
— Она меня не пускала.
— А ты?
— Сам полез.
— Паразит.
Мишка спустился.
— Матвеевна… Расскажите.
Она долго молчала.
А потом села у окна.
В сорок втором ей было семнадцать.
В соседнем селе немцы собирали людей перед отправкой. Там были дети — сироты, потерявшиеся, те, у кого родителей уже не осталось.
Первую девочку Варвара вывезла под грязным бельём.
Потом ещё двоих.
Потом пятерых.
Ночами детей уводили через лес и болото к своим.
— Поэтому вы хромаете?
Варвара кивнула.
Во время последнего перехода их заметили.
Стреляли вслед.
Варвару ранили в бедро.
Её брат Степан остался прикрывать детей.
— А сам?
— Не вернулся.
Мишка посмотрел на ботинок.
— А это чей?
Варвара отвернулась.
— Ванечки.
Три года.
Всю дорогу просился на руки.
Он заболел ещё до перехода и умер у Варвары на руках, когда до своих оставалось меньше километра.
Мишка понял.
Вот откуда пошли слова:
«Некоторые дети не вернулись».
— А сколько вы спасли?
— Не считала.
Мишка посчитал за неё.
С учительницей истории они подняли районный архив.
Нашли документы подпольной группы.
Нашли фамилию Степана.
Нашли несколько спасённых детей.
И одну строчку:
«Через лесной маршрут переправлено не менее 37 несовершеннолетних».
— Тридцать семь! — Мишка ворвался к Варваре прямо в грязных ботинках. — Матвеевна, тридцать семь!
— Пол вытри сначала.
— Вы слышите?!
— Слышу.
— Тридцать семь детей!
Варвара продолжала чистить картошку.
— Значит, тридцать семь.
— Почему вы никому не рассказывали?
Она пожала плечами.
— А чего рассказывать? Война была. Каждый делал, что мог.
— Вас ведьмой называют!
— И что?
— Вам не обидно?
Варвара усмехнулась:
— Мишка, если каждому дураку объяснять, что ты не верблюд, когда жить?
К девятому мая Мишка подготовил школьный доклад.
Варвара идти отказалась.
Тогда Мишкина мать просто сказала:
— Варвара Матвеевна, мне одной неудобно. Составьте компанию.
— Врёшь ведь.
— Вру.
— Ладно. Пальто подай.
Когда Мишка вышел на сцену, Варвара сидела в последнем ряду.
А в первом — баба Тоня.
Мишка начал без вступления:
— В нашей деревне много лет рассказывают, что одна женщина во время войны уводила по ночам детей.
В зале стало тихо.
— Это правда.
Баба Тоня подняла голову.
— Говорят ещё, что некоторые дети после этого не вернулись. И это тоже правда.
На экране появилась старая фотография.
Семнадцатилетняя Варвара.
И дети вокруг неё.
— Только забыли рассказать, куда она их уводила.
Мишка рассказал всё.
Про лес.
Про болото.
Про брата Степана.
Про пулю.
Про тридцать семь детей.
Про Ванечку, которого Варвара не смогла донести живым.
Потом прочитал несколько писем.
Последним было письмо от дочери одного из спасённых:
«У моего отца было трое детей, семеро внуков и пятеро правнуков. Он всю жизнь помнил девушку Варю, которая вывела его из войны».
В зале кто-то заплакал.
Мишка посмотрел туда, где сидела Варвара.
Она сердито вытирала глаза платком.
А потом произошло самое тяжёлое.
Люди начали опускать головы.
Те самые, что годами говорили:
Кривая.Ведьма.Детей уводила.
Баба Тоня сидела совершенно белая.
После выступления она подошла к Варваре.
— Варь…
— Чего?
Тоня открыла рот.
Не смогла ничего сказать.
Варвара ждала.
— Прости меня.
— За что?
— За язык мой поганый. Я ведь другим рассказывала. И детям рассказывала…
Варвара посмотрела на неё долго.
— Ну и дура.
Баба Тоня заплакала.
— Дура.
— Чего ревёшь тогда?
— Стыдно.
Варвара вздохнула.
Подвинулась на лавке.
— Садись.
И больше ничего не сказала.
После того вечера деревня будто притихла.
Люди здоровались с Варварой иначе.
Мужики стали без просьбы поправлять ей забор.
Соседские женщины приносили молоко, пироги, рассаду.
Она сердилась:
— Я что, помираю?
Но однажды Мишка заметил на её столе сразу четыре пирога.
— Опять принесли?
— Тащат и тащат.
— А вы выбрасывайте.
Варвара посмотрела на него как на сумасшедшего.
— Еду?!
Осенью к её дому подъехала машина.
Из неё вышла женщина лет шестидесяти и девочка-подросток.
— Варвара Матвеевна?
— Я.
Женщина заплакала.
— Мой отец был одним из тех детей.
Варвара замерла.
— Кто?
Женщина назвала фамилию.
Варвара сразу вспомнила:
— Пашка… Рыжий такой?
— Рыжий.
— Жив?
Женщина покачала головой.
— Три года назад умер. Но прожил хорошую жизнь. Стал инженером. Вырастил троих детей.
И подвела к ней девочку.
— А это его правнучка.
Варвара смотрела на девочку.
— Как зовут?
— Варя.
Старуха вдруг отвернулась.
— Чего Варя-то?
Женщина улыбнулась сквозь слёзы.
— Прадед так хотел.
В тот вечер у Варвары в доме не хватило стульев.
Соседи принесли табуретки.
Кто-то поставил самовар.
Баба Тоня принесла пирог с капустой.
— Опять? — проворчала Варвара.
— Ешь.
— Тесто тяжёлое.
— Всю жизнь такое ела.
— Всю жизнь и молчала.
Все засмеялись.
Мишка сидел возле печки и смотрел на людей.
На тех самых людей, которые ещё недавно переходили на другую сторону улицы, увидев Варвару.
Теперь им было стыдно.
И хорошо, что Варвара была жива.
Потому что иногда человеку нужно успеть сказать «прости» не фотографии на стене и не холодному памятнику.
А живому.
Пока он сидит напротив тебя.
