Просто каждое утро открывала глаза и почему-то знала: двадцать один. Двадцать два. Двадцать три.
После похорон мы с Игорем остались вдвоём. Семь лет он был маминым мужем и моим… никем.
Я называла его Игорем. Он меня — Настькой. Иногда ругались. Обычно из-за ерунды.
— В одиннадцать дома.
— Мама разрешает до двенадцати.
— Мама спит после смены, поэтому сегодня злой отчим вместо неё.
— Ты мне не отец.
— Слава богу. Поседел бы раньше времени.
Мама смеялась:
— Два сапога пара.
Теперь смеяться было некому.
Игорь почти перестал со мной разговаривать. Приходил поздно. Запирался на кухне. Кому-то звонил.
На столе появились папки с документами.
Однажды я увидела сверху лист:
«В отношении несовершеннолетней Анастасии…»
Дальше читать не стала. Мне хватило.
Через несколько дней приехала мамина сестра из Самары.
Тётя Света долго говорила с Игорем на кухне. Потом зашла ко мне.
— Насть, у нас комната свободная. Школа рядом. Привыкнешь.
— Я никуда не поеду.
Она погладила меня по голове.
Я отдёрнулась.
— Все сначала так говорят.
После её отъезда я набросилась на Игоря:
— Уже договорились?
— О чём?
— Когда меня отправите?
Он устало потёр лицо.
— Насть, сейчас не время.
— Конечно. Вам взрослым никогда не время сказать правду.
Он вдруг повысил голос:
— А ты думаешь, мне легко?!
— А тебе-то что тяжело? Это у меня мама умерла!
Он замолчал. Я сразу поняла, что сказала что-то страшное.
Но извиняться не стала. Игорь вышел на балкон.
А ночью я слышала, как он там плакал. Тихо. Так плачут мужчины, которые уверены, что никто не слышит.
Утром мы оба сделали вид, что ничего не было.
Потом пришла женщина из опеки. Осматривала квартиру. Заглянула в холодильник. Спросила, где я сплю.
— Комната её, — сказал Игорь.
Её. Не «Настина». Не «дочки». Я опять всё поняла по-своему.
А через неделю случилось то, после чего я решила не ждать.
Вернувшись из школы, я увидела в своей комнате Игоря. Он складывал мои вещи в коробку.
Мамины книги. Фотографии. Мой старый плюшевый заяц.
— Что ты делаешь?
Он вздрогнул.
— Насть…
— Я спросила, что ты делаешь?!
— Освобождаю шкаф.
— Для кого?
— Потом объясню.
Я посмотрела на коробки.
И всё внутри будто выключилось.
— Не надо.
— Что?
— Я сама уйду.
— Куда?!
— Какая разница? Вы же этого хотели.
Я схватила рюкзак. Он встал в дверях.
— Положи.
— Отойди.
— Настя.
— Ты мне никто!
Он побледнел. Но отошёл. Я уехала к маминой подруге. Телефон выключила.
Через два часа тётя Оля сказала:
— Ты хоть знаешь, что он тебя по всему городу ищет?
— Пусть не изображает.
— Что изображает?
И тут в дверь начали колотить.
Игорь вошёл без шапки, хотя на улице был мокрый снег. Увидел меня. Остановился.
А потом вдруг сел прямо на табуретку. И закрыл лицо руками.
Я никогда не видела человека, который одновременно так сильно хотел кого-то обнять и боялся подойти.
— Ты зачем ушла?
— Чтобы тебе проще было.
Он поднял голову.
— Что?
— Я слышала ваш разговор. «Придётся её отдать».
Игорь долго смотрел на меня. Потом достал из куртки помятую папку. Бросил на стол.
— Читай.
Я не хотела. Но открыла. Справки. Характеристика. Доходы. Документы на квартиру. Заявления. Медицинская комиссия.
И несколько отказов.
— После смерти мамы ты юридически мне никто, — сказал Игорь. — Есть родственники. Есть порядок. Одного моего «она моя» недостаточно.
Я перелистывала бумаги. Некоторые были датированы четвёртым днём после похорон.
— А коробки?
— Твою комнату проверять должны были. Там мамина старая мебель разваливается. Я новый шкаф купил.
— Тётя Света?
— Если мне откажут, я хотел, чтобы ты попала к своим. Не куда-нибудь.
— А «придётся отдать»?
Он отвёл глаза.
— Мне сказали, что могут не разрешить.
И вдруг я увидела последний лист. Заявление. Внизу его подпись.
А рядом строчка, написанная рукой Игоря:
«Прошу учесть, что Анастасия проживает со мной с восьмилетнего возраста. Считаю её членом своей семьи и прошу предоставить мне возможность продолжить её воспитание».
Я прочитала два раза. Потом третий.
— Почему ты мне ничего не сказал?
— А если бы отказали?
Он пожал плечами.
— Ты и так маму потеряла. Я не хотел, чтобы ты потом ещё ждала, выберут тебя или нет.
— Поэтому решил, что лучше я буду думать, будто ты меня бросаешь?
Он криво усмехнулся.
— Ну… сейчас уже понимаю, что план был так себе.
Я засмеялась. И сразу заревела. Игорь подошёл. Остановился в шаге.
Он всё ещё не решался меня обнять. Тогда я сама уткнулась ему в куртку.
Она пахла снегом, машиной и его дурацкими мятными сигаретами.
— Насть…
— Молчи.
Он положил руку мне на голову. Так раньше делала мама. И от этого я заплакала ещё сильнее.
Через месяц нам позвонили.
Я сидела на кухне и видела, как Игорь слушает.
— Да.
Пауза.
— Понял.
Ещё пауза.
— Спасибо.
Он положил телефон. Я боялась спросить.
— Ну?
Игорь посмотрел на меня.
— Остаёшься.
Только тогда я заметила, что у него дрожат руки. Я подошла к холодильнику. Там до сих пор висела мамина записка, написанная ещё летом: «Игорь, забери нашу девочку после тренировки. Не забудь!»
Я сняла её. Он испугался:
— Ты чего? Оставь.
— Подожди.
Взяла ручку, зачеркнула одно слово и повесила обратно.
Игорь подошёл. Теперь там было:
«Игорь, забери береги нашу девочку. Не забудь!»
Он прочитал. Отвернулся к окну.
Я впервые увидела, как он плачет, не прячась. А потом я сказала:
— Пап…
Он замер. Я сама испугалась этого слова.
За семь лет ни разу его так не называла.
— Что? — тихо спросил он.
— Ничего.
Я взяла его за руку.
— Просто проверяла, отзовёшься ли.
Он сжал мои пальцы.
— Отзовусь, Насть. Теперь всегда отзовусь.
