— Алин, меня после трёх отпустят. Сможешь забрать?
Я сидела в коридоре клиники в тёмных очках. После процедуры врач запретил садиться за руль и предупредил, что несколько часов всё будет расплываться перед глазами.
Дочь ответила не сразу.
— Мам, сегодня никак. Я с работы вырваться не могу. Вызови такси, хорошо?
— Хорошо.
Я не стала обижаться. По крайней мере, постаралась.
Мне не восемьдесят. Такси вызвать умею. До машины дошла сама, дома сама открыла дверь, сама разогрела суп.
А через час позвонила моя мать.
— Леночка, ты как после врача?
— Нормально.
— А мы тут с Алиночкой.
Я решила, что ослышалась.
— С кем?
— Алина говорю приехала. Продуктов притащила — будто я неделю не ела.
На заднем плане засмеялась дочь:
— Ба, не преувеличивай!
Я медленно сняла очки.
Алина работала на другом конце города. К бабушке ей пришлось ехать почти час.
Получалось, забрать мать после медицинской процедуры — никак. А к бабушке- пожалуйста.
В тот вечер я впервые подумала: а моя дочь вообще меня любит?
Через пару недель попросила:
— Алин, заедешь в субботу? Надо шторы снять. Я одна на стремянку лезть боюсь.
— Мам, в субботу не получится.
— Работаешь?
— Дела.
— Понятно.
В субботу я позвонила маме.
Она ответила запыхавшись:
— Мы с Алиночкой только с рынка приехали. Представляешь, заставила меня четыре куртки примерить!
Из комнаты донеслось:
— Пять, бабушка! Пять!
Они засмеялись. Я тоже улыбнулась. Только как-то криво.
Шторы потом сняла сама. Поставила табуретку, на неё маленькую стремянку. Когда всё зашаталось, схватилась за карниз и минуту стояла, боясь пошевелиться. Дочери не рассказала.
На мой день рождения Алина прислала цветы. Огромный букет. Ещё сертификат в хороший салон.
Курьер приехал утром.
— От кого?
Он удивился:
— Здесь написано: от дочери.
Я поставила букет на стол и весь день поглядывала на часы.
В семь позвонила сама.
— Ты сегодня будешь?
— Мам, сегодня уже не успею. Давай завтра заеду?
— Конечно.
Назавтра не приехала. Потом у неё тоже что-то не сложилось.
А в воскресенье звонила мама и рассказывала:
— Алиночка меня на кладбище свозила. Я её не просила, сама предложила. Там дорожку ещё почистила возле дедушки.
Я положила трубку и минут пять смотрела на свой праздничный букет. Он уже начал осыпаться.
Потом мне понадобились лекарства.
Аптека находилась буквально возле Алининой работы.
— Захватишь вечером? Я заказала, всё оплачено.
— Мам, не смогу. После работы еду в другую сторону.
— Ладно.
Через два часа звонит мама:
— Лена, не ругай Алиночку. Я ей сказала, что давление второй день скачет, так она уже врача мне нашла. Сейчас едет ко мне.
Я не выдержала. Набрала дочь.
— Значит, «в другую сторону» — это к бабушке?
— Да.
— А мои лекарства взять времени нет?
— Мам, у тебя они же ещё есть.
— Дело не в лекарствах!
Она помолчала.
— А в чём?
Вот это «а в чём?» меня окончательно вывело.
— В том, что для бабушки ты бросаешь всё! А я что ни попрошу — у тебя работа, дела, встречи!
— У бабушки давление.
— У меня тоже давление!
— Я знаю.
— Нет, не знаешь.
На том конце стало тихо. Потом Алина сказала:
— Мне надо ехать.
И отключилась. Ни оправданий. Ни «мамочка, ну что ты». Ничего.
Я сидела с телефоном и думала: вот и вырастила дочь.
Через несколько дней приехала к матери без предупреждения. Алина была там.
Стояла перед бабушкой на коленях и застёгивала ей новый домашний ботинок.
— Эти теперь носить будешь.
— Старые тоже хорошие.
— У старых подошва гладкая.
— Я в них семь лет хожу и не падала ни разу.
— Тем более восьмой год! Бабуль пора менять.
На столе стояли контейнеры с едой. Возле тонометра лежали новые батарейки. На холодильнике висел листок с расписанием таблеток, написанный крупными буквами. Я остановилась в дверях. И вдруг с какой-то детской обидой подумала:
вот, значит, какой дочерью она умеет быть. Заботливой. Терпеливой. Внимательной. Просто не со мной.
Алина увидела меня.
— Привет, мам.
— Привет.
Мы обе сделали вид, что ничего не произошло. Через десять минут она ушла.
А я осталась с матерью и своей обидой.
АЛИНА:
Если бы мама тогда спросила меня, почему я всегда еду к бабушке, я всё равно не смогла бы объяснить.
Не потому, что хотела её наказать. Я вообще долго не понимала, почему получается именно так.
Маме всегда говорю:
— Не смогу.
Бабушка говорит:
— Алиночка, если будешь рядом…
И я уже ищу ключи от машины. Наверное, некоторые вещи тело помнит раньше головы.
Мне восемь лет.
Первый концерт в музыкальной школе.
На мне белое платье, колючие колготки и огромный бант, который мама утром переделывала три раза.
— Ты придёшь?
— Приду.
— Точно?
— Господи, Алина, сказала же — приду.
Я играла какую-то простую пьесу и всё выступление смотрела на дверь. Дверь открывалась несколько раз.
Каждый раз я сбивалась. Мама не пришла.
После концерта бабушка подбежала ко мне с тремя гвоздиками.
Пальто у неё было мокрое.
— Автобус встал, представляешь! Я думала, опоздаю!
— А мама?
Бабушка на секунду замолчала.
— Работа задержала.
Домой мама принесла мне новую кофточку.
— Ну не дуйся. Смотри, какую красивую нашла.
Я сказала:
— Спасибо.
И правда больше не дулась.
Мне двенадцать.
Температура почти сорок. Мама ставит возле кровати воду, градусник и таблетки.
— Выпьешь вот эту после еды.
— Ты уходишь?
— Мне на работу надо.
— А если хуже станет?
Мама вздыхает.
— Ты уже большая. Телефон рядом. Позвонишь.
Я киваю. Часа через два открывается дверь.
Входит бабушка. С пакетом.
— Ну, пациентка, жива?
Она варит морс. Щупает мне лоб.
Потом ложится рядом и рассказывает какую-то ерунду про соседку, которая перепутала пакеты в магазине.
Я засыпаю, держась за бабушкину руку.
Вечером мама звонит:
— Ну как она?
Бабушка отвечает:
— Спит.
Я слышу это сквозь сон. И почему-то крепче сжимаю её пальцы.
Мне четырнадцать.
В школе случается то, о чём девочки моего возраста говорили шёпотом.
Юбка испачкана. Я закрываюсь в кабинке туалета и звоню маме.
— Мам, можешь приехать?
— Что случилось?
Я объясняю.
— Алин, ну ты уже взрослая. Зайди в магазин.
— Я не могу выйти.
— Почему?
Я начинаю плакать. Мама раздражённо говорит:
— Только не реви. Я на работе. Позвони бабушке.
Через час в школьный туалет входит бабушка.
Несёт в пакете юбку, бельё и какую-то нелепую длинную кофту.
— Надевай.
— Ба, откуда у тебя эта кофта?
— Какая разница? Задницу закрывает — значит, хорошая.
Я начинаю смеяться. Она тоже.
До сих пор, когда вижу длинные кофты, иногда вспоминаю тот день.
Мне шестнадцать.
Меня впервые бросил мальчик. Катастрофа вселенского масштаба.
Я лежу лицом в подушку. Мама заглядывает:
— Ты чего?
Рассказываю.
Она облегчённо смеётся.
— Господи, я думала, что случилось что-нибудь серьёзное. Через месяц имя его не вспомнишь.
И уходит.
Вечером приходит бабушка. Она тоже считает того мальчика дураком.
Но говорит иначе:
— Значит, сегодня будем рыдать.
Ставит чайник.
— Только с вареньем. На голодный желудок страдать нельзя.
Мы сидим до ночи. Бабушка ничего не объясняет про мужчин.
Не говорит, что я ещё маленькая. Просто слушает один и тот же рассказ раза четыре.
Через много лет я действительно почти забыла имя того мальчика.
А тот чай помню.
Мне семнадцать.
— Мам, ты сегодня вечером дома?
— А что?
— Просто.
— Если «просто», то нет. Мне к Светлане надо.
— Понятно.
— Тебе что-то нужно?
— Нет.
Она уходит.
Я надеваю куртку и иду к бабушке.
Та открывает дверь.
— Ты чего?
Я пожимаю плечами.
— Просто пришла.
— Ну и хорошо. Картошку будешь?
— Не хочу.
— Тогда садись.
Она не спрашивает, зачем я пришла. Мы смотрим старый фильм. Я лежу рядом, положив голову ей на колени.
И больше мне ничего не надо.
Мама не была плохой. Вот что сложнее всего объяснить. Она много работала. Растила меня почти одна.
У меня были хорошие вещи. Когда я поступила в институт, мама каким-то чудом нашла деньги на ноутбук.
Я знала цену этому ноутбуку.
Только детство почему-то запоминает не цены. Оно запоминает пустой стул в зрительном зале.
Стакан морса возле кровати. Чужую длинную кофту, привезённую через полгорода.
И человека, которому можно сказать:
— Просто побудь.
И он останется.
Наверное, поэтому теперь бабушка может позвонить:
— Алиночка, у меня кран капает.
И мне не приходит в голову сказать:
— Вызови мастера.
Я еду.
Через два дня мама позвонила. Я ждала обычного:
— Купи.
— Заедь.
— Забери.
Но она спросила:
— Ты занята?
— Немного. А что?
Пауза.
— Ничего.
— Мам, что случилось?
— Ничего не случилось.
И вдруг:
— Как ты?
Я даже телефон от уха отвела. Посмотрела на экран. Мама. Точно мама.
— Нормально.
— Хорошо.
Мы поговорили совсем немного. Она ничего не попросила.
После звонка я долго сидела и смотрела в окно. Странно.
Я столько лет была взрослой женщиной. А один обычный вопрос вдруг сделал меня девочкой.
В воскресенье я приехала к ней сама. Купила кофе и пирог.
Мама открыла дверь и удивилась:
— А ты чего?
— Просто.
Мы сидели на кухне. Она явно хотела что-то сказать. Я видела. Наконец спросила:
— Ты помнишь свой первый концерт? Белое платье?
— Помню.
— Я тогда не пришла.
— Не пришла.
Она ждала продолжения. Я ничего не добавила.
Потом мама тихо спросила:
— Я часто не приходила?
Я посмотрела на неё. И вдруг не захотела перечислять.
Не потому, что забыла. Просто впервые за много лет она сама смотрела туда, куда раньше смотреть не хотела.
— Иногда, — сказала я.
Мама кивнула. И мы продолжили пить кофе.
Когда я уходила, она обняла меня. Не особенно крепко. Мы вообще не привыкли долго обниматься.
У двери мама сказала:
— К бабушке сегодня поедешь?
— Поеду. Ей продукты завезти надо.
— Хорошо.
Я уже вышла на лестницу, когда мама окликнула:
— Алин!
— Что?
Она помолчала.
— Ничего. Просто приезжай иногда.
Я улыбнулась.
— Приеду.
