— Если хотите попрощаться с дочерью, лучше сделайте это сейчас.
Алексей не сразу понял врача. За стеклянной дверью реанимации его восьмилетняя Даша лежала среди проводов и трубок.
Ещё четыре дня назад она носилась по квартире в одном носке, искала второй и кричала, что опоздает в школу. Теперь аппараты дышали за неё.
— Что значит «попрощаться»?
Врач, мужчина лет пятидесяти, отвёл глаза.
— Состояние критическое. Мы делаем всё возможное, но… до утра она может не дожить.
Алексей посмотрел на часы. Было без двадцати двенадцать ночи.
— Как это — до утра?
Будто речь шла о поезде.
Не успеет до утра. Не дождётся утра.
А потом что?
Врач что-то говорил про воспаление, отёк, осложнения. Алексей слышал отдельные слова, но смысл больше не складывался.
— Я к ней могу?
— На несколько минут.
Даша была совсем маленькая под белой простынёй. Он сел рядом и взял её руку.
Тёплая.
Вот что было страшнее всего.
Если человек умирает, почему рука тёплая?
— Дашка.
Никакой реакции.
— Доча, это папа.
Аппарат коротко пискнул.
— Ты давай прекращай, ладно? У нас с тобой в субботу кино.
Он говорил тихо, чтобы не услышали медсёстры.
— Я билеты ещё не купил, но это не значит, что можно не идти.
Губы у Даши были сухие. Алексей осторожно провёл пальцем по её ладони.
— Ты же обещала мне показать, как там этот ваш танец называется… Из интернета который.
Он уже не знал, что говорит.
Только бы не молчать.
Два года назад умерла его жена. Рак.
Светлана болела долго, почти год.
Алексей тогда впервые в жизни начал заходить в храм. Стоял у двери, не знал, куда поставить руки, свечи ставил не туда, молитв не знал.
Просил только одно:
«Не забирай».
Светлана умерла.
После похорон Алексей больше в храм не заходил.
Когда мать однажды осторожно сказала:
— Лёш, может, Дашу причастить?
Он ответил:
— Не надо.
— Почему?
— Потому что если Бог есть, у меня к Нему вопросов больше, чем молитв.
Мать замолчала.
Алексей растил дочь один. Научился заплетать хвост и различать балетки для танцев и обычные чешки.
Знал, какую кашу она съест, а какую можно сразу выбрасывать.
По вечерам Даша забиралась к нему на диван.
— Пап, а мама нас видит?
— Не знаю.
— Бабушка говорит, видит.
— Бабушка много чего говорит.
— А ты в Бога веришь?
Алексей отвечал:
— Спи давай.
И вот теперь он сидел возле дочери, которой врачи дали несколько часов.
Медсестра тихо подошла.
— Вам пора.
Он не отпустил Дашину руку.
— Ещё минуту.
— Хорошо.
Алексей наклонился к самому её уху.
— Ты только дождись меня.
Сам не понял, почему сказал именно это.
В коридоре мать поднялась ему навстречу.
— Что?
Он не смог произнести.
Она поняла по лицу. Прислонилась к стене.
— Господи…
— Мам, не надо.
— Что не надо?
— Вот этого.
— А что мне ещё делать?!
Алексей надел куртку.
— Ты куда?
— Не знаю.
— Лёша!
Он вышел из больницы.
На улице шёл мокрый снег. Машину он оставил на парковке и пошёл пешком.
Куда — действительно не знал.
Просто не мог сидеть в коридоре и смотреть на дверь, за которой его ребёнок умирал.
Он прошёл два квартала. Потом ещё один.
Возле перекрёстка увидел церковный купол.
Небольшой старый храм стоял между пятиэтажками. Алексей много раз проезжал мимо, но никогда не заходил.
На воротах висел замок. Конечно. Почти час ночи.
Алексей постоял. Можно было развернуться.
Он даже сделал несколько шагов назад. Потом вернулся.
Подошёл к воротам и зачем-то потянул их на себя.
Заперто.
— Отлично.
Он засмеялся. Громко, зло.
— Ну конечно. Всё закрыто.
Снег падал на волосы.
— Ты даже сейчас закрыт.
Сам услышал, как это прозвучало. Посмотрел на тёмные окна храма.
— Я вообще не знаю, есть Ты там или нет.
В соседнем доме горело одно окно. Кто-то смотрел телевизор.
Обычная ночь.Только его дочь могла не увидеть утра.
Алексей взялся руками за холодные металлические прутья ворот.
— Если Ты есть… сделай что-нибудь.
Помолчал.
— Я не умею правильно.
Голос дрогнул.
— Не знаю ни одной молитвы. «Отче наш» до середины помню. И то, наверное, неправильно.
Он медленно опустился на корточки.
— Я у Тебя Свету просил.
Из глаз потекли слёзы.
— Очень просил.
Он вытер лицо рукавом.
— Ты её всё равно забрал.
Снег становился сильнее.
— Я тогда решил, что больше ничего просить не буду.
Он прислонился лбом к воротам.
— Но Дашку не забирай.
Молчание.
— Слышишь?
Только ветер шевелил ветви.
Алексей ударил ладонью по металлу.
— Не забирай её!
Где-то залаяла собака.
— Она маленькая. Ей восемь лет.
Он уже не сдерживался.
— Она ещё таблицу умножения толком не знает. Она боится одна в комнате спать, когда гроза.
Алексей закрыл глаза.
— Если Тебе обязательно нужен кто-то — возьми меня.
Сказал и замер.
Потом повторил:
— Меня возьми.
На территории храма неожиданно загорелся свет.
Алексей поднял голову.
Из маленького домика возле стены вышел пожилой мужчина в куртке поверх подрясника. Подошёл к воротам.
— Что случилось?
Алексей вытер лицо.
— Ничего.
Священник посмотрел на него.
— Из-за «ничего» люди в два часа ночи к церковным воротам не приходят.
Алексей молчал.
Потом сказал:
— Дочь умирает.
Священник достал ключ.
Ворота открылись.
— Заходите.
— Я неверующий.
— Я вас об этом не спрашивал.
В храме было холодно и почти темно. Священник включил несколько ламп.
— Как девочку зовут?
— Дарья.
— Крещёная?
— Да. Жена крестила.
— Сколько лет?
— Восемь.
Священник посмотрел на часы.
— Я отец Михаил.
Алексей кивнул.
— Что мне делать?
— А что вы хотели сделать за воротами?
— Не знаю.
— Вот и делайте.
Отец Михаил зажёг свечу и поставил перед большой иконой Николая Чудотворца.
Алексей подошёл ближе.
Он знал этот образ. Красная одежда, седая борода, серьёзные глаза.
— Слова важны? — спросил он.
— Богу ваши слова и так известны.
— Тогда зачем молиться?
Священник немного подумал.
— Может быть, чтобы самому перестать от Него прятаться.
Алексей ничего не ответил.
Отец Михаил отошёл. Оставил его одного.
Алексей стоял перед иконой.
Минуту. Пять. Десять.
Потом сел на лавку.
— Даша, — сказал он тихо. — Дарья Алексеевна Морозова.
Будто представлял дочь Богу.
— Восемь лет. Второй «Б». Рисует лошадей ужасно, но думает, что красиво.
Улыбнулся сквозь слёзы.
— Не любит печёнку. Врёт, что у неё аллергия на уборку комнаты.
Он помолчал.
— Когда смеётся, икает.
А потом говорил и говорил.
Рассказывал Богу о собственном ребёнке так, словно боялся, что там о ней ничего не знают.
Про первый зуб. Про разбитую коленку.
Про то, как Даша в четыре года спрятала мамин телефон в холодильник.
Про Светлану.
А потом замолчал.
На часах было четыре пятнадцать.
Отец Михаил снова появился рядом.
— Хотите чаю?
Алексей покачал головой.
— Мне надо возвращаться.
Священник кивнул.
Алексей посмотрел на икону.
— Если она умрёт…
Договорить не смог.
Отец Михаил ответил:
— Не торгуйтесь с Богом. Просто идите к дочери.
Перед выходом священник достал маленькую бумажную иконку Николая Чудотворца.
— Возьмите.
— Зачем?
— Просто возьмите.
Алексей положил её в нагрудный карман.
До больницы он шёл почти бегом. На улице уже светало.
Когда вошёл в приёмный корпус, навстречу ему по коридору шла мать.
Она плакала.
У Алексея остановилось сердце.
— Мам…
Она ускорила шаг.
Он прижался спиной к стене.
— Не говори.
— Лёша…
— Не говори!
Мать схватила его за рукав.
— Она дышит.
Он не понял.
— Что?
— Сама.
Часть 2
Из реанимации вышел тот самый врач. Выглядел он так, будто тоже не спал всю ночь.
— Вы отец Дарьи?
Алексей бросился к нему.
— Что произошло?
— Пока сами пытаемся понять.
— Она жива?
— Да.
— Но вы сказали…
— Я помню, что сказал.
Врач провёл ладонью по лицу.
— Около четырёх утра показатели начали меняться. Сначала мы решили, что проблема с оборудованием.
— И?
— Перепроверили. Потом ещё раз.
Врач посмотрел на него.
— Она начала реагировать на терапию, на которую до этого практически не реагировала.
— Это хорошо?
Врач впервые чуть улыбнулся.
— Это очень хорошо.
— Значит, всё?
— Нет. Не торопитесь.
Он снова стал серьёзным.
— Она ещё тяжёлая.
Алексей кивнул.
— Можно к ней?
— Сейчас нельзя.
Он сел прямо на стул возле стены. Мать опустилась рядом.
— Ты где был?
Алексей сунул руку в карман. Пальцы наткнулись на бумажную иконку.
— Потом.
Через несколько часов Даша открыла глаза. К вечеру врачи снизили поддержку аппарата.
На следующий день она уже дышала сама. Ещё через сутки узнала отца.
Алексей вошёл в палату.
Даша посмотрела на него мутными глазами.
— Пап.
Он подошёл и прижал её ладонь к щеке.
— Я здесь.
— Ты плакал?
— Нет.
— Врёшь.
— Спи.
Она закрыла глаза.
И тихо сказала:
— Я тебя ждала.
Алексей замер.
Вспомнил:
«Ты только дождись меня».
Но Даша уже уснула.
Врачи осторожничали. Говорили, что рано делать выводы.
Повторяли исследования. Собирали консилиум.
Один доктор сказал Алексею:
— Иногда медицина получает ответы, которых не ожидала.
— А почему?
Врач пожал плечами.
— Если бы мы знали почему, это уже не называлось бы неожиданностью.
Через три недели Даша ходила по коридору, держась за отцовскую руку. Через два месяца вернулась в школу.
Алексей никому особенно не рассказывал о той ночи. Даже мать знала только, что он «заходил в церковь».
Он боялся больших слов.
«Чудо».
«Знамение».
Ему казалось, такими словами легко испортить то, чему сам до конца не находишь объяснения.
Весной они с Дашей проходили мимо того самого храма.
Она остановилась.
— Пап, давай зайдём.
Алексей удивился.
— Зачем?
— Просто.
В храме почти никого не было. Даша разглядывала свечи, фрески, иконы.
Алексей увидел отца Михаила возле алтаря. Тот тоже заметил его.
Улыбнулся.
Но подходить не стал.
Алексей повёл дочь дальше. И вдруг почувствовал, что Даша остановилась.
Она смотрела на большую икону Николая Чудотворца.
Ту самую.
Лицо у неё стало серьёзным.
— Пап.
— Что?
Она показала пальцем.
— Вот этот дедушка.
У Алексея похолодели руки.
— Какой дедушка?
— Который ко мне приходил.
Он присел перед дочерью.
— Когда?
— В больнице.
— Какой ещё дедушка?
Даша нахмурилась, пытаясь вспомнить.
— Когда ты куда-то ушёл.
Алексей ничего не говорил.
— Мне было страшно, — продолжила она. — Там темно было. И мама была.
— Мама?
— Ну… не прямо мама. Я её не видела хорошо.
Она задумалась.
— Потом она ушла.
У Алексея задрожали губы.
— А он?
Даша снова посмотрела на икону.
— Сел рядом.
— Что сказал?
— Что ты идёшь за мной.
— Куда?
— Не знаю.
Она пожала плечами.
— Ещё сказал: «Папа очень громко просит».
Алексей медленно сел на ближайшую лавку.
В храме кто-то переставил подсвечник. Тихо потрескивали свечи.
— Даш, ты раньше видела эту икону?
— Нет.
— Может, у бабушки?
— Пап, ну я что, не помню?
Она посмотрела на него с привычным детским раздражением.
Потом подошла к образу ближе.
— Он только тут сердитый.
— А там?
— Там улыбался.
Отец Михаил стоял неподалёку. Алексей посмотрел на него.
Священник ничего не спросил.
Только перекрестился.
Алексей тоже хотел.
Поднял руку. Замер.
Даша взяла его за пальцы.
— Пап, не так.
И сама сложила ему руку.
Он засмеялся.
— Откуда ты знаешь?
— Бабушка научила.
Алексей перекрестился.
Неловко. Медленно.
В первый раз за много лет не потому, что просил кого-то оставить в живых.
Просто потому, что больше не знал, как сказать спасибо.
Когда они вышли из храма, Даша побежала впереди.
— Пап! Догони!
— Не бегай, тебе врач сказал!
— Он сказал гулять!
— Гулять, а не нестись!
Она обернулась.Смеялась.
И, как всегда, сразу начала икать.
Алексей остановился посреди дорожки.
Когда-то в ту страшную ночь он рассказывал Богу именно об этом.
«Когда смеётся — икает».
Даша стояла живая, растрёпанная, смеялась и икала.
— Ну чего ты встал?
— Ничего.
— Опять плачешь?
— Снег в глаз попал.
— Весной?
— Очень редкий снег.
Даша закатила глаза и побежала дальше.
Алексей посмотрел на церковный купол.
Он так и не получил ответа, почему Светлану Бог не оставил ему, а Дашу оставил.
Возможно, некоторые ответы человеку вообще не положены.
Но одно он теперь знал точно.
В ту ночь возле закрытых ворот он кричал в темноту, уверенный, что его никто не слышит.
А потом его дочь, которая лежала без сознания за несколько километров оттуда, сказала:
— Папа очень громко просит.
И с тех пор Алексей больше никогда не спрашивал, есть ли Бог.
Он спрашивал только себя, почему так долго думал, что Его нет.
