Но успела увидеть только мокрые тёмные волосы и крошечную красную щёку. Ребёнка унесли.
— Подождите! Куда?!
Акушерка в защитном костюме обернулась. Очки запотели, лица почти не видно.
— В детское отделение. У вас положительный ПЦР. Сейчас такие правила.
Я тогда ещё не понимала, что это значит. Думала: час. Два. Может, до утра.
— А мне её когда принесут?
Она помолчала.
— Пока не принесут.
Вот так в апреле 2020 года я стала мамой. И даже не успела рассмотреть собственного ребёнка.
За десять дней до родов у меня исчезло обоняние. Я сунула нос прямо в банку с кофе. Ничего.
Муж Саша перестал улыбаться.
— Температура?
— Тридцать семь и четыре.
К вечеру было уже тридцать восемь.
Скорая приехала быстро. Фельдшер вошёл в квартиру в комбинезоне, маске и очках — тогда мы ещё смотрели на людей в такой одежде как на пришельцев. Саша схватил приготовленную сумку.
— Я с ней.
— Нельзя.
— У неё роды скоро!
— Нельзя, папаша!
Он стоял растерянный: в куртке и домашних тапках, с моей зарядкой в руке.
Мы собирались рожать вместе. Он ходил со мной на курсы, учился правильно дышать, всерьёз репетировал массаж поясницы.
Я смеялась:
— Ещё сам за меня родишь.
Но партнёрские роды отменили. Меня привезли совсем не в тот роддом, где я собиралась рожать. Отдельный вход. Стрелки на полу. Резкий запах дезинфекции. Люди без лиц. Только глаза за очками и фамилии, написанные маркером на защитных костюмах.
— Маску не снимайте.
— Мне воздуха не хватает.
— Терпите.
Взяли мазок. Потом ещё один. Ночью начались схватки. Телефон я держала в руке почти всё время.
Саша писал: «Я здесь». «Дыши». «Ты справишься». «Я люблю вас обеих».
Потом схватки стали такими, что читать я уже не могла. А вокруг были только белые фигуры без лиц До сих пор помню это шуршание защитных комбинезонов. Будто рожала не среди людей, а среди каких-то странных существ.
Когда стало совсем больно, я заплакала:
— Я одна!
Акушерка вдруг взяла меня за руку.
— Не одна, не истери, мамочка. Ещё немного.
— Я не могу.
— Можешь.
После родов меня отвезли в палату. Я снова спросила:
— Когда я смогу её увидеть?
— Пока не знаем.
— Сегодня?
— Нет.
— Завтра?
— Не можем сказать.
— Через неделю?
Медсестра устало поправила маску.
— Ждём анализы. Ребёнка из красной зоны просто так не выписывают. Там свой порядок.
Как же мне страшно тогда было слышать это «не знаем». Не было никакой даты вообще.
Я лежала в палате одна. За дверью кашляли. Где-то плакала другая женщина. В коридоре постоянно катили какие-то тележки.
Каждый входящий был в маске, очках, костюме. Я перестала различать врачей. А грудь уже налилась молоком.
Я сидела на кровати и плакала от совершенно животного ощущения: у меня забрали детёныша.
В детское отделение разрешали звонить в определённое время. Я набирала номер за минуту до начала и ждала.
— Девочка Ковалёва, мама Екатерина…
Шуршание бумаг.
— Состояние стабильное.
— Она ест?
— Ест.
— Сколько?
— Сколько положено.
— Плачет?
— Все они тут плачут.
— А как она вообще?
Пауза.
— Сейчас спит.
И всё. Больше ничего о человеке, которого я девять месяцев носила под сердцем: ест. спит. стабильна. Я цеплялась за них, как за письма с другого конца света.
На третий день я не выдержала.
— Можно фотографию?
— Нельзя.
— Я лица дочери не помню!
— Понимаю.
— Нет, не понимаете!
Потом долго плакала от стыда.
А вечером телефон пискнул. Незнакомый номер. «Она поела. Спит. Не бойтесь».
И фотография. Моя девочка лежала в прозрачной кроватке, поджав кулачок к щеке. Я увеличивала снимок, пока изображение не рассыпалось на пиксели. Нос. Губы. Ресницы. Моя. Я написала: «Кто вы?» Ответа не было.
На следующий вечер: «Сегодня сердитая. Голос звонкий». Потом видео на семь секунд. Моя дочь открывала рот и смешно морщила нос. Я пересмотрела его раз пятьдесят.
Потом хуже стало мне. Температура снова поднялась. Дышать стало тяжелее. Мне дали кислород. Я лежала ночью и впервые подумала: а если она вырастет без меня?
В ту ночь записала дочери голосовое. Глупость. Она новорождённая. Но я говорила:
— Привет. Это мама. Меня зовут Катя. Я ужасно боюсь, что ты меня не знаешь…
Остановилась. Стерла. Записала снова.
— Привет, Машенька. Я скоро приду.
Отправила незнакомому номеру. Минут через десять пришло:
«Я включила. Она слушала».
Я разревелась и прижала телефон к груди.
Саша тоже сидел на карантине. Привезти ничего не мог. Увидеть меня — тем более. Мы разговаривали по видео. Он показывал пустую детскую. Кроватку. Плед. Маленькие бодики, которые мы покупали ещё в феврале, когда казалось, что самая большая наша проблема — выбрать цвет коляски.
— Вернётесь обе, — говорил он.
— Откуда знаешь?
— Другого варианта нет.
Я кивала.
На девятый день мне стало лучше. Потом пришёл отрицательный мазок.
Я сразу спросила:
— Теперь отдадут Машу?
— Пока нет.
— Но я уже отрицательная!
— У ребёнка свои анализы.
— Когда я её заберу?
— Точной даты вам сейчас никто не скажет.
Меня выписали одну. Саша встретил возле больницы.
Домой мы ехали по пустому городу. Закрытые кафе. Люди в масках. На остановках по одному человеку.
В квартире всё было готово. Саша даже постельное бельё погладил. Я вошла в детскую и вдруг сказала:
— Здесь должно быть иначе.
Он обнял меня.
— Скоро будет.
Ночью телефон снова засветился: «Не переживайте. Она не одна».
Машу нам отдали на восемнадцатый день.
Всю ночь перед этим я не спала. Утром пришло последнее сообщение: «Сегодня домой». Я написала: «Пожалуйста. Скажите хотя бы Ваше имя».
Тишина.
В больнице нас заставили ждать возле отдельного входа. Минут двадцать. Потом дверь открылась.
Вышла женщина в медицинском костюме и маске. На руках — белый свёрток. У меня ноги подкосились.
— Маша?
Я протянула руки. И тут женщина сказала:
— Осторожно голову.
Я замерла. Голос. Я знала этот голос.
Она сняла маску.
— Мам?..
Передо мной стояла женщина, с которой я не разговаривала пять лет.
Мы поссорились ещё до моей свадьбы. Мама считала Сашу неподходящим. Я считала, что она опять решает за меня.
Наговорили друг другу такого, что потом уже никто не захотел делать первый шаг.
Она не пришла на свадьбу. Я не сказала ей о беременности.
О внучке она узнала от родственников.
— Что ты здесь делаешь?
Мама опустила глаза.
Она всю жизнь работала детской медсестрой.
— Нас временно перевели сюда. Людей не хватало.
— Ты знала, что это моя дочь?
— Не сразу. Потом увидела твою фамилию.
— И молчала?!
— Боялась.
— Чего?
Она посмотрела мне прямо в глаза.
— Что ты узнаешь, кто пишет, и запретишь мне подходить к ней.
У меня перехватило дыхание. Я посмотрела на дочь. Потом на мать.
— Значит, ты её узнала раньше меня.
Мама улыбнулась сквозь слёзы.
— Получается, да.
Мне хотелось злиться. Правда хотелось. За свадьбу. За пять лет. За её упрямство. За своё.
Но Маруся вдруг завозилась между нами и смешно чихнула. Мама машинально поправила ей шапочку.
И всё. Пять лет обиды просто растворились Я обняла мать одной рукой. Другой прижимала дочь..
Мама заплакала.
— Прости меня, Кать.
— Потом.
— Что потом?
Я посмотрела на Сашу. Он стоял чуть поодаль и тоже плакал, хотя делал вид, что поправляет маску.
— Потом будем выяснять, кто кого должен прощать.
Я снова посмотрела на маму.
— А сейчас поехали домой.
