Мой сын родился на бетонном полу подземной парковки, превращённой в импровизированное бомбоубежище. А я в это время сидел за сотни километров от дома, в зоне боевых действий, и сходил с ума от одного сообщения жены:
«Тём, кажется, началось».
Марине оставалось две недели до родов.
В последний раз мы говорили вечером. Связь была плохая, картинка рассыпалась квадратиками, но живот я разглядел.
— Смотри, — засмеялась она. — Опять пинается.
— Мужик тренируется.
— Пусть лучше спать тренируется.
Я обещал приехать хотя бы на выписку.
Она ответила:
— Главное, вернись.
Через три часа в городе завыла сирена.
Марина спустилась в подземную парковку вместе с соседями. За последние недели это место стало для жильцов убежищем: между машинами расстелили одеяла, у колонн сложили канистры с водой, аптечки и коробки с консервами. На бетонном полу стояли детские коляски, люди прижимали к себе детей, а после каждого глухого удара наверху все замолкали и ждали следующего.
Марина взяла документы, воду и телефон. На лестнице её впервые скрутило.
Она остановилась, вцепившись рукой в перила, и попыталась улыбнуться соседке:
— Только не сегодня. Я детскую сумку не собрала.
Нина Павловна, бывшая акушерка, посмотрела на неё и сразу всё поняла.
— Сумку потом соберём. У тебя воды отошли.
В этот момент над городом снова завыла сирена. Её протяжный звук спускался в подземелье через вентиляционные шахты и смешивался с плачем детей, гулом генератора и тревожными голосами людей.
Мне Марина дозвонилась с пятого раза.
— Тём…
Я по её голосу всё понял.
— Что случилось?
— Кажется, наш Егор решил родиться.
— Ты в больнице?
Она помолчала.
Где-то рядом хлопнула дверь машины. Кто-то крикнул, чтобы все отошли от въезда.
— На парковке.
У меня внутри всё оборвалось.
— Я сейчас…
И осёкся.
Какие «сейчас»?
Между нами были сотни километров. Я сидел в тесном помещении на военной базе, в форме, среди людей, которые ждали нового приказа и очередного обстрела. А моя жена рожала под вой сирен.
— Скорая едет?
— Не может проехать. Въезд завалило. Нина Павловна со мной.
На заднем плане кто-то просил полотенца, освобождал место между двумя автомобилями. Кто-то принёс старые куртки, кто-то — фонарь. Парковка, ещё недавно предназначенная для машин, за несколько минут превратилась в родильную палату под землёй.
— Мариш, посмотри на меня.
На экране появилось её лицо. Белое, мокрые волосы прилипли ко лбу.
— Я боюсь, — сказала она.
За все наши восемь лет я ни разу не слышал от неё этих слов.
Марина боялась мышей, стоматологов и летать на самолётах, но всегда говорила:
«Я не боюсь. Мне просто не нравится».
А тут:
— Тём, я правда боюсь.
Я прижал телефон к лицу.
— Я здесь.
Какая ложь.
Меня рядом не было.
Нина Павловна забрала у неё телефон.
— Артём, слушай меня. Мы справимся. Ты ей сейчас нужен спокойный.
— Я не спокойный!
— Значит, притворись.
И вернула телефон Марине.
Следующие сорок минут я прожил, глядя в маленький экран.
Каждый раз, когда наверху раздавался удар, изображение дрожало. Люди в парковке пригибались, закрывали руками детей, а Нина Павловна продолжала работать.
Марина кричала.
Плакала.
Потом извинялась перед людьми за то, что кричит.
— Простите…
— Не смей извиняться, — резко сказала Нина Павловна. — Ты сейчас ребёнка рожать будешь, а не экзамен сдавать.
Сирена снова взвыла.
— Мариш, я с тобой! — кричал я в телефон. — Слышишь?
Она кивала.
Нина Павловна командовала:
— На меня смотри! Дыши! Ещё!
Марина вдруг закричала:
— Я больше не могу!
А старушка почти сердито ответила:
— Можешь! Другого выхода у нас с тобой нет!
Вокруг них люди замерли. Даже дети перестали плакать. Все слушали этот крик, который пробивался сквозь гул сирен и далёкие взрывы.
Потом связь пропала.
Я набирал снова.
Раз.
Десять.
Двадцать раз.
Недоступна.
Я ходил по подвалу, бил кулаком по стене.
Кто-то из ребят сказал:
— Тём, успокойся.
Я заорал:
— Жена рожает!
И в этот момент телефон ожил.
Видео.
Я нажал.
Увидел потолок парковки, чужие ноги, одеяла на бетоне. Рядом стояла детская коляска, а на капоте машины лежали полотенца и аптечка.
А потом услышал крик.
Тоненький.
Резкий.
Так кричал мой сын в первую секунду своей жизни.
Он родился под землёй, пока над городом выли сирены.
Я засмеялся.
Прямо там.
Сел на пол и заревел от счастья.
— Марина! Мариш!
Телефон подняла Нина Павловна.
На её руках был маленький красный свёрток.
— Сын у тебя.
— А Марина?
Старушка посмотрела куда-то в сторону.
И я сразу перестал улыбаться.
— Нина Павловна. Где Марина?
— У неё кровотечение.
На заднем плане люди носились между машинами, освобождая проход. Кто-то кричал, что дорогу расчистили. Кто-то держал фонарь.
Сирена всё ещё выла над ними, будто город не замечал, что внизу только что родился ребёнок.
— Дайте её мне!
Телефон поднесли к Марине.
Она лежала на куртках. Губы почти бесцветные.
— Тём…
— Я здесь.
— Видел?
Я ничего не мог сказать.
— Видел сына?
— Видел.
Она попыталась улыбнуться.
— Ну как?
— Красивый.
Марина еле слышно рассмеялась.
— Врёшь. Новорождённые все страшненькие.
— Он на тебя похож.
— Тогда красивый.
— Мариш, ты только держись. Машина едет. Слышишь меня?
Она закрыла глаза.
— Я устала.
— Не смей. Марина, открой глаза!
Она открыла.
— Тём…
— Что?
— Ты ему расскажи про меня.
Я похолодел.
— Сама расскажешь.
— Расскажи, что я его ждала.
— Прекрати!
— И что имя я выбрала.
— Марина!
Связь оборвалась.
Больше я её голоса не слышал.
Скорую всё-таки пропустили.
Её довезли до больницы живой.
Врачи почти два часа пытались остановить кровотечение.
Сына спасли.
Марину — нет.
Мне об этом сообщили через четыре часа.
Я помню только одну фразу врача:
— Ребёнок в порядке.
А потом:
— Мне очень жаль.
Я спросил:
— А Марина?
Хотя уже понял.
Врач молчал.
Я повторил:
— А жена моя где?
Наверное, человеку иногда нужно услышать страшное несколько раз, прежде чем мозг согласится это принять.
Домой меня отпустили через три дня.
Сначала я поехал не в роддом.
На кладбище.
Стоял возле свежей земли и не знал, что сказать женщине, которой обещал приехать на выписку.
Потом всё-таки поехал за сыном.
У дверей меня ждала Нина Павловна.
Маленькая, седая, в старом пуховике.
— Пойдём, отец.
Возле кроватки у меня задрожали руки.
— Я его уроню.
— Не уронишь.
— Откуда вы знаете?
— За сорок лет ни один отец ещё не уронил. Хотя все были уверены, что именно они станут первыми.
Она положила мне сына на руки.
Он оказался удивительно лёгким.
Я смотрел на маленькие веки, нос, подбородок.
И вдруг увидел Маринины губы.
Точно таки же.
Меня согнуло пополам.
Я стоял с ребёнком и плакал.
— Она его держала? — спросил я.
Нина Павловна покачала головой.
— Не успела.
— Видела?
— Видела.
— Что сказала?
Старушка улыбнулась.
— Спросила, живой ли. А когда услышала, что живой, сказала: «Тогда всё не зря».
Вот после этого я уже не мог остановиться.
Нина Павловна не успокаивала.
Просто стояла рядом.
Потом тихо сказала:
— Я всю жизнь детей принимала, Артём. Знаешь, чего никак понять не могу?
Я поднял голову.
— Человек приходит сюда так трудно. Девять месяцев женщина носит его под сердцем. Потом часы боли. Иногда кровь. Иногда врачи вытаскивают его буквально по одному вдоху. За одну маленькую жизнь десяток взрослых бьётся.
Она посмотрела на Егора.
— А потом где-то собираются взрослые мужчины и решают, что тысячами этих жизней можно рискнуть.
Я молчал.
Нина Павловна поправила край детского одеяла и произнесла:
— **Если бы мужчины знали, как этому миру даются люди, они бы никогда не затевали войны.**
Оставить комментарий