Первого сентября 1977 года я соврала маме, что потеряла деньги на школьные завтраки. А через два часа весь наш шестой «Б» искал их по школе.
Искали даже учителя. И только я одна знала, что искать бесполезно.
Три рубля лежали у меня в правом кармане коричневого школьного платья. Я время от времени прижимала к нему ладонь и думала только об одном: хоть бы не зазвенели.
Потому что эти деньги я собиралась отдать человеку, которого ещё вчера даже не знала.
А началось всё с гладиолусов.
Мама купила их вечером на рынке — пять штук, красных, выше меня ростом. Утром она долго пришивала к моему платью свежий белый воротничок.
— Не вертись.
— Мам, ты мне к шее пришиваешь.
— Хорошо бы. Тогда хоть воротнички терять перестанешь.
Папа за столом хмыкнул:
— Зина, не дури ребёнку голову. Она ей сегодня понадобится.
Мне было двенадцать, и родители тогда казались людьми ужасно пожилыми. Маме было тридцать семь, папе сорок один.
Вот ведь смешно.
Сейчас у меня внучке почти столько, сколько тогда было мне. А я всё ещё иногда вижу маму именно той — стоящей за моей спиной с иголкой во рту.
До школы я шла, прижав гладиолусы к плечу. На улице пахло прохладой, пылью и уже немного осенью.
Из каждого двора выходили дети — кто с астрами, кто с георгинами, кто с одним несчастным гладиолусом.
Возле школы играла музыка. Наша Анна Сергеевна стояла у крыльца и считала нас глазами.
И тут я увидела незнакомого мальчишку.
Худой. Светловолосый.
В пиджаке явно с чужого плеча. В руках — ни цветов, ни портфеля.
Только потёртая коричневая папка.
Все вокруг знали друг друга. А он — никого.
После линейки Анна Сергеевна представила:
— Ребята, знакомьтесь. Это Миша Корнеев. Он будет учиться с нами.
Мишу посадили ко мне. Я была недовольна.
На этом месте раньше сидела моя подруга Светка, но за лето её родители получили квартиру в другом районе.
— У тебя портфеля нет? — спросила я.
— Есть.
— А где?
— Дома.
— Почему?
Он посмотрел на меня.
— Отдыхает.
Я фыркнула.
Вот тогда он мне впервые понравился.
Совсем чуть-чуть. Не как мальчик.
Просто ответ хороший.
На большой перемене мы побежали в столовую. На столах стояли тарелки с булочками.
Я только потом заметила, что Миши нет.
Анна Сергеевна нашла его в коридоре возле окна.
— Ты почему не завтракаешь?
— Не хочу.
— Там булочки.
— Я не люблю сладкое.
А вечером я увидела его возле гастронома. Он стоял рядом с маленькой девочкой лет пяти.
Девочка прижимала к груди куклу без одной руки.
— Миш, кушать хочу.
— Сейчас мать придёт.
— Когда?
— Скоро.
Он заметил меня и нахмурился.
— Чего смотришь?
— Ничего.
Я пошла. А через несколько шагов обернулась.
Миша достал из кармана кусок хлеба, разломил пополам и большую половину отдал сестре.
Тогда я ещё не знала, что их мать работала санитаркой в больнице. Что отца у них не было.
Что в наш город они приехали к бабушке, а бабушка умерла в августе.
Я просто увидела мальчишку, который в школе «не любил сладкое», а вечером делил с сестрой сухой кусок хлеба.
Наверное, именно тогда у меня и родилась моя гениальная идея.
На следующее утро мама дала мне три рубля.
— Не потеряй. Это за завтраки.
— Не потеряю.
Отдать Мише просто так я не могла. Он бы не взял.
На первой перемене я сунула ему деньги.
— На.
Он посмотрел сначала на монеты, потом на меня.
— Это чего?
— Купишь сестре что-нибудь.
Он изменился в лице.
— Ты следишь за мной?
— Нет.
— Жалеешь?
— Да больно надо!
— Тогда зачем?
Я растерялась.
— Потому что у меня есть.
Он сунул деньги обратно.
— А у меня нет. И что?
И ушёл.
Через час Анна Сергеевна спросила:
— Лена, деньги на питание принесла?
Я машинально полезла в карман.
И сказала:
— Потеряла.
Не знаю, зачем. Наверное, испугалась признаться, что хотела отдать их Мише.
Анна Сергеевна подняла весь класс.
— Ищем.
Двадцать семь человек лазили под партами. Витька полез за батарею.
Люда вытряхнула мою сменку. Даже уборщица тётя Шура заглянула под шкаф.
А три рубля лежали у меня в кармане.
Я сидела и чувствовала себя преступницей государственного масштаба.
Хуже всего было, когда Миша опустился на колени и полез под мою парту.
— Здесь нет.
— Не ищи, — пробормотала я.
Он посмотрел на меня.
И вдруг всё понял.
После уроков догнал у ворот.
— Они у тебя?
Я молчала.
— Деньги.
— У меня.
— Чего врёшь тогда?
— Тебе хотела отдать!
— Мне?!
— Не тебе. Сестре твоей.
— Не лезь.
— Да пожалуйста!
Я разревелась. От злости, от стыда, оттого, что весь класс ползал из-за меня по полу.
Миша постоял.
— Лен, ты чего ревёшь-то?
— Иди отсюда!
— Ну идиотка.
— Сам идиот!
Так началась наша дружба.
Денег Миша не взял. Но на следующий день, когда принесли школьный завтрак, я положила булочку между нами.
— Половину будешь?
— Нет.
— Тогда всю съем.
— Ешь.
Через минуту булочка всё равно лежала ровно посередине парты.
Миша взял половину.
Мы сделали вид, что ничего особенного не произошло.
Так было проще.
Потом выяснилось, что он великолепно рисует. Особенно самолёты.
На математике однажды нарисовал самолёт прямо в моей тетради.
— Ты чего?!
— Красиво же.
Марья Ивановна увидела рисунок.
— Корнеев, если бы ты с таким же усердием решал дроби, страна уже получила бы второго Королёва.
Весь класс засмеялся.
А рисунок я не стёрла.
Зимой Миша вдруг перестал приходить в школу. На третий день я пошла к нему домой.
Они жили в старом двухэтажном доме возле железной дороги.
Дверь открыла его сестрёнка. Миша вышел следом.
— Ты чего пришла?
— Уроки принесла. Почему в школу не ходишь?
Мама у него сильно заболела. Её положили в больницу, а сестру оставить было не с кем.
— Я посижу, пока мать не выпишут.
— А школа?
— Потом.
Он сказал это так просто, будто школу действительно можно было отложить на полку.
На следующий день я рассказала всё Анне Сергеевне.
После уроков она сказала:
— Шестой «Б», задержитесь. Завтра Корнеев возвращается.
Оказалось, она договорилась с детским садом рядом со школой. Пока мама Миши лежала в больнице, девочку временно брали туда.
А наш класс сделал то, о чём мы даже не сговаривались.
Кто-то принёс цветные карандаши. Кто-то старую кукольную коляску.
Светка — книжку. Витька притащил плюшевого медведя без уха.
— Нормальный медведь. Боевой.
Когда Миша вошёл в класс, на его парте лежала целая куча вещей.
— Это чего?
Витька пожал плечами.
— Макулатура.
Все засмеялись.
А Миша отвернулся к окну.
Я сидела рядом и видела, как он быстро провёл ладонью по глазам.
Никто ничего не сказал.
В советской школе мальчишкам плакать не полагалось.
Поэтому мы очень старательно смотрели в другую сторону.
К Новому году его мама поправилась. На школьном вечере меня назначили Снежинкой, а его — почему-то Петрушкой.
— Я не надену колпак.
— Наденешь, — сказала Анна Сергеевна.
Он надел.
Потом выключили верхний свет, зажгли гирлянду и поставили пластинку.
Миша подошёл ко мне.
— Пойдём.
— Куда?
— Танцевать.
— Ты умеешь?
— Нет.
— Я тоже.
Он два раза наступил мне на туфлю.
Я один раз наступила ему в ответ — специально.
Но домой я шла совершенно счастливая.
Мама спросила:
— Ну как вечер?
Я ответила:
— Нормально.
В двенадцать лет за словом «нормально» мы умели скрывать целую жизнь.
Часть 2
Весной прямо на уроке стало плохо Анне Сергеевне.
Она побледнела, села и не смогла подняться.
Первым вскочил Миша.
— Витька, за медсестрой!
Анну Сергеевну увезла скорая. Потом мы пошли её навещать.
Взяли яблоки, печенье, открытку.
Миша нарисовал огромный самолёт. На крыле написал:
«6 “Б”. Экипаж ждёт командира».
Анна Сергеевна увидела рисунок, засмеялась, а потом заплакала.
— Анна Сергеевна, вы чего? — спросил Витька.
Она вытерла глаза.
— Старею.
Сейчас мне шестьдесят один.
И когда я вспоминаю её лицо в тот день, мне хочется сказать:
«Анна Сергеевна, милая, да вы же совсем девчонка были».
В последний учебный день окна были распахнуты. С улицы пахло сиренью.
Никому уже не хотелось учиться.
Все рванули на улицу.
А Миша остался.
Я складывала тетради, когда он сказал:
— Лен.
— Чего?
— Мы уезжаем.
Я даже не сразу поняла.
— Куда?
— В Омск. Маме там работу предложили. И тётка живёт.
— Когда?
— В июне.
За окном Витька орал кому-то:
— Давай мяч!
По коридору хлопали двери.
Каникулы начинались.
Только почему-то впервые в жизни мне их не хотелось.
— Ну и езжай, — сказала я.
Он усмехнулся.
— Ну и поеду.
— Подумаешь.
— Конечно.
Мы оба врали.
Миша достал из папки лист.
На нём был нарисован наш класс.
У доски Анна Сергеевна. Витька на задней парте.
И мы с Мишей — за одной.
Внизу он написал:
«6 “Б”. 1977–1978».
— Тебе.
Я долго смотрела на рисунок.
— А самолёт где?
— Какой?
— Ты везде самолёты рисуешь.
Он перевернул лист.
На обороте был маленький самолёт.
И адрес.
— Пиши.
— Сам пиши.
— Буду.
Он протянул руку.
Я почему-то не пожала её.
Обняла.
На секунду.
А потом в дверь заглянул Витька.
— О-о-о!
— Соколов, уйди!
— Я всё видел!
Миша схватил тряпку от доски.
Витька убежал.
Мы рассмеялись.
И хорошо, что рассмеялись.
Потому что иначе оба бы разревелись.
Мы переписывались года три. Потом всё реже.
Потом жизнь разнесла нас.
Сегодня моя внучка собирается первого сентября в школу.
Стоит перед зеркалом и ворчит:
— Скорее бы уже закончить её.
Я хотела сказать:
«Не торопись».
Но не сказала.
Разве мы слушали взрослых?
Вместо этого я достала старую папку.
Рисунок лежит у меня до сих пор.
Бумага пожелтела. Угол оторвался.
На обороте почти стёрся Мишин адрес.
А самолёт виден.
И наш шестой «Б» виден.
Иногда смотрю на этот рисунок и думаю: странная всё-таки штука память.
Я не помню, какие туфли купила себе на собственную свадьбу. Не помню, что получила на сорокалетие.
А булочку, которую мы делили с Мишкой за партой, помню.
Даже корочку.
И мамин голос утром помню:
— Леночка, вставай, в школу опоздаешь.
Папу за столом с газетой.
Белый воротничок.
Запах мела.
Мокрые варежки на батарее.
Гул коридора перед звонком.
И Анну Сергеевну:
— Шестой «Б»! Тише!
А мы не слушали.
Нам казалось, таких сентябрей впереди ещё сотни.
Что родители всегда будут ждать дома.
Учительница всегда будет стоять у доски.
Мишка завтра снова сядет рядом.
И весь наш класс первого сентября опять соберётся возле школы.
Мы тогда ещё не знали, что пока ты ребёнок, никто не предупредит тебя, какой день твоего детства окажется последним.
Поэтому, если бы сейчас мне дали одну минуту там, в 1977-м, я бы не стала ничего менять.
