Когда прокурор произнёс эту цифру, я вспомнил девочку в жёлтых носках. Не её лицо. Носки. Жёлтые, с утками. Странно устроена память.
— Двести пятьдесят детей, доктор Воронцов.
Он положил ладонь на толстую папку.
— Исправленные диагнозы. Чужие подписи. Лекарства, оформленные на других пациентов. Операции без разрешения. Вы всё это отрицаете?
— Нет.
По залу прошёл шум.
— Подпись матери восьмилетнего Арсения Крылова поставили вы?
— Я.
Женщина на третьем ряду вскочила:
— Потому что меня не было!
Судья резко повернулась:
— Сядьте!
— Я ехала из другого города! Пока они искали меня, мой сын задыхался!
Пристав двинулся к ней.
Я посмотрел на Марину.
— Сядь.
Она опустилась на стул.
Прокурор подождал.
— А операционную вы действительно вскрыли отвёрткой?
— Да.
— И начали операцию без согласия матери?
— Да.
— Вы считаете это нормальным?
Перед глазами снова возник Арсений. Синие губы. Рука, вцепившаяся в мой халат.
— Нет.
Прокурор даже растерялся.
— Тогда почему сделали?
— Потому что ждать было нельзя.
— Кто дал вам право решать?
Я не ответил.
Четыре года назад я тоже считал, что не имею такого права.
И один ребёнок умер.
Мне было двадцать восемь. Молодой детский хирург в обычной государственной больнице.
Я был правильным врачом.
Ждал согласований. Заполнял бумаги. Слушал старших.
А потом появилась Маша.
Пять лет. Те самые жёлтые носки.
Ей срочно требовался дорогой препарат. Он был в больнице, этажом ниже.
Но выдать его могли только после решения комиссии.
— Когда комиссия? — спросил я.
— Завтра в девять.
Я позвонил заведующему.
— Илья Петрович, она может не дождаться.
— Без решения препарат не трогай.
— Но он здесь.
— Артём, существуют правила.
Я вернулся к Маше.
Она рисовала маму.
— Доктор, я до утра не умру?
У меня внутри всё сжалось.
— Конечно нет.
Она успокоилась.
А я впервые в жизни соврал ребёнку.
В пять утра Машино сердце остановилось.
Утром на моём столе лежало уведомление:
«Заседание комиссии в 09:00».
Я долго смотрел на него.
Потом порвал.
Через три дня привезли семилетнего Колю.
Мать забыла документы. Полиса при себе не было. Пока в приёмном выясняли, как его оформить, я осмотрел мальчика.
Живот каменный.
— Срочно в операционную.
— Артём Сергеевич, он не оформлен.
— Оформите потом.
— Нельзя.
Коля застонал.
Я поднял его с кушетки.
— Его зовут Николай. Семь лет. Перитонит. Остальное напишете, когда он будет живой.
Мы успели.
За это я получил первый выговор.
Через неделю Коля принёс рисунок: человек в белом халате с огромными чёрными крыльями.
— Кто это?
— Ты. Мама сказала, ты меня вытащил.
На обратной стороне я зачем-то написал:
1.
Так начался мой счёт.
— Значит, после одной трагедии вы решили, что можете игнорировать правила? — спросил прокурор.
— Нет.
— Но начали это делать.
Он достал другую папку.
— Алина Бессонова. Девять лет. Вы самовольно дали ей препарат, оформленный на другого пациента.
— Да.
— После этого девочка оказалась в реанимации.
В зале стало тихо.
— Трое суток без сознания, Воронцов.
— Я помню.
— Она могла умереть из-за вас.
— Могла.
Теперь даже некоторые родители смотрели на меня иначе.
И правильно.
Потому что та ночь была страшнее Машиной.
Тогда я впервые боялся, что ребёнка убила не система.
Я.
Алина лежала у окна и рисовала сестру.
— Доктор Ворона, я к воскресенью домой?
— Зачем тебе воскресенье?
— У сестры день рождения.
По анализам я видел: до воскресенья можно не дотянуть.
Препарат был в больнице.
Но зарезервирован за другим пациентом. Комиссия — утром.
Я позвонил заведующему.
— Не трогай препарат.
— Алине он нужен сейчас.
— Утром решим.
— А если утра у неё не будет?
— Воронцов, не смей.
Через двадцать минут я стоял перед закрытым шкафом с отвёрткой.
Старшая медсестра Светлана Павловна смотрела на меня как на сумасшедшего.
— Если она умрёт от этого препарата?
Я замер.
Вот он, настоящий вопрос.
Не увольнение.
Не суд.
Ребёнок.
И решение, которое уже нельзя будет отменить.
Я всё-таки открыл шкаф.
Ночью Алине стало хуже.
Реанимация.
Аппарат.
Трое суток я почти не уходил.
На третье утро она открыла глаза.
— Сегодня воскресенье?
Я отвернулся, чтобы она не видела моего лица.
— Среда.
— Хорошо. Значит, успела.
Она успела на день рождения сестры.
А у меня появилась цифра 47.
Только героем я себя после этого не чувствовал.
Я понял другое: правила могут убить.
Но врач, который решил, что ему правила не нужны, — тоже.
Потом таких детей становилось больше.
Я спорил с комиссиями.
Доставал лекарства через знакомых.
Менял код диагноза, если иначе ребёнок не попадал в программу.
Однажды подписал согласие за мать, до которой не могли дозвониться.
Каждый раз говорил:
последний.
И каждый раз появлялся следующий.
А потом я заметил странность.
Два ребёнка.
Почти одинаковые диагнозы. Одинаковая срочность.
Одному препарат дали за сутки.
Второму — отказ.
Я поднял ещё несколько историй.
Потом ещё.
К четырём утра передо мной лежали десятки карт.
У ребёнка влиятельных родителей — срочная комиссия.
У девочки из детского дома — ожидание.
За одного звонили сверху.
За другого некому было позвонить.
Вошёл заведующий.
— Что ты делаешь?
Я протянул ему бумаги.
Он прочитал.
— Совпадение.
Я положил перед ним остальные.
— Столько совпадений?
Он закрыл дверь на ключ.
— Удали копии.
Часть 2
У меня похолодели руки.
— Вы знали?
— Есть квоты. Лимиты. Препаратов иногда меньше, чем пациентов.
— Тогда выбирают по медицинским показаниям.
Он промолчал.
— А здесь по чему выбирали?
— Артём, остановись.
Наутро часть историй исчезла из базы.
Но копии остались у меня.
Вот тогда я понял, с чем воюю.
На третий день суда прокурор показал фотографию пятилетнего Тимура.
— Этого ребёнка официально в вашем отделении не было.
— Был.
— Вы провели его под чужой фамилией.
— Да.
— Чтобы получить препарат?
— Да.
— То есть совершили подлог.
— Да.
— И сколько таких случаев?
Я посмотрел на зал.
— Двести пятьдесят.
Стало тихо.
Прокурор нахмурился.
— Что?
— Вы всё время неправильно произносите эту цифру. Это не количество детей, которым я навредил.
Я посмотрел на родителей.
— Это дети, которые выжили.
Кто-то заплакал.
Прокурор молчал.
Я достал сложенный лист.
— Но есть ещё семь имён.
Семь.
Маша и ещё шестеро детей, чьи истории заставили меня однажды открыть чужие папки и начать задавать вопросы.
— Кто они? — тихо спросила судья.
— Те, кого мы не успели спасти.
Я положил лист перед собой.
— Поэтому не надо делать из меня героя. Я подделывал документы. Нарушал инструкции. Иногда рисковал там, где другой врач не рискнул бы.
— И считаете, что поступали правильно? — спросил прокурор.
— Не всегда.
— Тогда зачем продолжали?
Я посмотрел на него.
— Потому что однажды я поступил абсолютно правильно. Дождался разрешения, ничего не нарушил, всё оформил как положено.
Перед глазами снова мелькнули жёлтые носки с утками.
— И в девять утра комиссия разрешила лекарство ребёнку, который умер в пять.
Никто не ответил.
Меня не оправдали красивой речью в тот же день.
Началось расследование.
Проверяли меня.
И больницу.
Пропавшие истории болезни.
Распределение препаратов.
Срочные комиссии после нужных звонков.
Почему одним детям давали шанс сразу, а другие ждали.
За свои нарушения я отвечал сам.
Мне этого и хотелось.
Но теперь отвечать пришлось не только мне.
Через несколько месяцев позвонила Светлана Павловна.
— Ворона, приезжай.
— Куда?
— Увидишь.
В небольшом зале собрались родители.
На стене висели фотографии детей.
И табличка:
«250 спасённых».
Я увидел Машину фотографию.
Подошёл.
Её мама стояла рядом.
— Она ведь спросила вас тогда, умрёт ли?
Я кивнул.
— А вы сказали, что нет?
— Соврал.
Женщина долго молчала.
Потом сказала:
— Ей пять лет было. Что вы ещё могли сказать?
Я посмотрел на табличку.
Взял маркер и ниже написал:
«И 7, которых мы обязаны помнить».
Потому что двести пятьдесят — это не мой счёт побед.
А семь — не счёт поражений.
У каждой цифры было имя.
И после Маши я перестал верить, что хороший врач — тот, кто никогда не нарушает правил.
Но ещё сильнее я перестал верить, что хороший врач — тот, кто считает себя вправе нарушать их всегда.
Иногда перед тобой просто лежит ребёнок.
До комиссии — четыре часа.
У него — двадцать минут.
И вот тогда никакая инструкция не скажет тебе, как потом жить с собственным решением.
Читайте ещё: СБЕЖАТЬ ПРЕДЛАГАЮ
Читайте сейчас:
Бесплатные открытки
Загружаем истории…