К обеду я уже ненавидела этот семейный праздник. Почему-то для мужчин он всегда начинается с фразы: «Ну что, разжигаем мангал», а для нас с Галиной Петровной — с тазиков, ножей, кастрюль и вопроса, куда опять делись чистые тарелки.
С утра мы с ней нарезали салаты, мыли зелень, мариновали лук, таскали из дома на веранду тарелки, потом обратно, потому что начался дождь. Мужчины тем временем очень сосредоточенно обсуждали мясо.
— Главное — не пересушить, — говорил мой Сергей брату.
Галина Петровна услышала и тихо сказала:
— Вот бы кто-нибудь так следил, чтобы нас не пересушить.
Я засмеялась. Кажется, впервые за утро.
Мы прожили со свекровью рядом двенадцать лет и никогда особенно не дружили. Не ругались всерьёз, нет. Просто всё время друг друга слегка раздражали.
Мне казалось, что она считает меня плохой хозяйкой. Ей, как потом выяснилось, казалось, что я терплю её только ради Сергея.
Она могла сказать:
— Я бы огурцы помельче порезала.
А я слышала:
— Господи, кого мой сын выбрал.
Я отвечала:
— Нам и так нормально.
А она слышала:
— Галина Петровна, идите уже домой.
Так и общались.
К трём часам собралась вся родня. Стол ломился, дети носились, мужчины торжественно внесли первую тарелку шашлыка.
Сергей заглянул на веранду:
— Девчонки, хлеба бы нарезать.
Я посмотрела на нож. Потом на него. Потом на Галину Петровну.
Она медленно сняла фартук.
— Ира, — сказала она. — Поехали.
— Куда?
— Куда-нибудь.
— А стол?
— Стоит.
— А гости?
— Сидят.
— А хлеб?
Она посмотрела на сына.
— Сынок, я верю, ты справишься.
Через пять минут мы уже ехали на её старенькой машине в соседний город. На холодильнике оставили записку: «Еда в холодильнике. Хлеб режется ножом. Вернёмся вечером».
Я хотела добавить «наверное», но Галина Петровна сказала, что это уже жестоко.
Первый звонок раздался через семь минут. Сергей. Потом его брат, дочь и опять Сергей.
— Может, ответить? — спросила я.
— Не мешай. Сергей взрослый мужчина. У него есть нож, хлеб и высшее образование.
Мы смеялись так, что пришлось остановиться у обочины.
В городе нашли маленькую кофейню. Заказали кофе и по огромному куску торта, хотя обе обычно говорили, что сладкое после обеда вредно.
И впервые за двенадцать лет мы просто сидели друг напротив друга. А между нами не было ни кастрюль, ни детей, ни Сергея.
— Я думала, ты меня не любишь, — вдруг сказала Галина Петровна.
Я чуть кофе не пролила.
— Я? Я думала, это вы меня терпите.
— Почему?
— Потому что я всё делаю не так.
Она удивилась:
— Да господи, Ира. Я просто привыкла по-своему делать, вот и ляпнула.
— А звучит так, будто я провалила экзамен на жену вашего сына.
Она помолчала.
— Значит, я зануда.
— Немного.
— А ты колючая.
— Тоже немного.
Мы ещё долго сидели и выясняли удивительные вещи. Оказывается, она не ждала, что я буду каждое воскресенье звать её в гости. Она боялась навязываться.
А я не звала, потому что думала, что ей у нас скучно. Она не предлагала сидеть с детьми, потому что ждала, когда попросят.
Я же не просила, потому что была уверена: ей тяжело. Двенадцать лет две взрослые женщины мучили себя догадками вместо нескольких простых вопросов.
Потом мы гуляли по набережной, купили себе одинаковые смешные платки и даже сделали фотографию, которую отправили в семейный чат. Сергей тут же написал:
«Вы вообще возвращаться собираетесь?»
Галина Петровна напечатала:
«Как посуда?»
Сергей пропал.
— Моют, — удовлетворённо сказала она.
Домой приехали около девяти. Во дворе было подозрительно тихо.
Стол убран. Еда сложена. Мусор вынесен.
Я зашла на кухню и остановилась. Посуда была вымыта. Вся.
Правда, одна миска стояла вверх дном на плите, а пластиковый контейнер мужчины отмывали, судя по всему, металлической губкой. Но мы решили не придираться к первым шагам цивилизации.
Сергей сидел на веранде с таким видом, будто пережил тяжёлую смену.
— Хорошо погуляли?
— Прекрасно.
— А мы тут…
— Вижу.
Галина Петровна похлопала сына по плечу:
— Я всегда знала, что ты способный.
С тех пор мы со свекровью не превратились в неразлучных подружек. Но теперь иногда она звонит:
— Ира, ты занята?
— Смотря для чего.
— Сбежать предлагаю.
И вот тут я обычно свободна.
