Она увидела конверт в почтовом ящике и сначала решила, что ошиблась. На нём стояло её имя. А ниже — знакомый почерк:
«Моей Гале. Открыть, когда меня уже не будет».
Ноги сразу стали ватными. Галина поднялась домой, не снимая пальто села на кухне и положила конверт перед собой. Открыть не могла.
В этой квартире всё ещё жил Николай. Его тапочки стояли возле дивана. На спинке стула висела старая кофта. В ванной лежала бритва, которую Галина так и не смогла выбросить.
Сорок три года вместе. А потом — четыре месяца больниц.
Он худел, слабел, но до последнего шутил:
— Ты только мои инструменты не раздавай. Вернусь — проверю.
Галина сердилась:
— Что ты говоришь такое?
И каждый раз отворачивалась, чтобы он не увидел её слёз.
Николай умер ранним утром. Она сидела рядом, держала его за руку и всё ждала, что сейчас он откроет глаза и скажет:
— Галка, ну чего ревёшь?
Не сказал.
После похорон люди разошлись. Дочь вернулась к своей семье. Сын уехал на работу. А Галина осталась одна. Она почти не включала свет.
Ела потому, что дочь заставляла. Спала на его стороне кровати, прижимая к себе подушку.
Каждый вечер говорила вслух:
— Коль, ну зачем ты меня одну оставил?
Ответа, конечно, не было. До сегодняшнего дня.
Галина наконец разорвала конверт. Внутри лежало четыре исписанных листа.
На первом:
«Галка, если ты это читаешь, значит, опять плачешь. Я тебя знаю».
Она закрыла рот ладонью. Будто Николай сидел напротив.
«Ты всю жизнь обо всех заботилась. Обо мне, о детях, о внуках. А теперь, наверное, решила, что без меня тебе ничего не нужно. Не смей.
Я не для того сорок три года тебя любил, чтобы после меня ты перестала жить».
Галина всхлипнула.
— Дурак…
И продолжила читать. Николай вспоминал их первую комнату в общежитии.
Как у них не было денег на шторы и Галина повесила на окно две простыни.
Как родилась дочь. Как он впервые держал сына и боялся уронить.
Как они ругались из-за его рыбалки. Как она однажды выгнала его с мокрыми сапогами на лестницу. На полях даже приписал:
«И правильно сделала».
Галина засмеялась. Первый раз после похорон.
И тут же заплакала ещё сильнее. Последний лист был написан неровно.
Наверное, ему уже было тяжело держать ручку.
«Я знаю, чего ты боишься. Тебе кажется, если начнёшь смеяться, значит, забудешь меня.
Если наденешь красивое платье — предашь. Если поедешь летом с детьми на море — как будто уехала без меня. Глупости, Галка. Живи.
Свари своё варенье. Посади эти дурацкие бархатцы, которые мне никогда не нравились.
Ругайся с соседкой. Покупай себе хорошие туфли, а не “ещё похожу в старых”.
И не разговаривай с моей фотографией целыми вечерами.
Хотя иногда можешь».
Буквы дальше поплыли. Галина уже почти не видела страницу.
А в самом конце было:
«Мне с тобой было хорошо. Вот это главное.
Не превращай нашу любовь в наказание.
Если действительно любишь меня — живи и за себя, и немножко за меня.
Твой Коля.
P. S. Тапочки можешь выбросить. Я не обижусь».
Галина прижала письмо к груди. И долго сидела молча. Потом встала. Прошла в прихожую.
Взяла его тапочки. Постояла.
— Не сегодня, Коль. Утром дочь открыла дверь своим ключом. Мать на кухне жарила сырники.
На подоконнике стоял горшок с землёй.
— Мам, ты чего сажаешь?
Галина вытерла руки о фартук.
— Бархатцы.
Она посмотрела на фотографию Николая.
И неожиданно улыбнулась.
— Вот пусть теперь попробует запретить.
Дочь засмеялась.
А Галина вдруг тоже.
Потом подошла к окну и тихо сказала:
— Видишь, Коль? Я стараюсь.
Занавеска едва шевельнулась от сквозняка.
И почему-то именно в этот момент ей показалось, что он не ушёл.
Просто теперь любил её откуда-то, где уже не больно.
